Каждый раз, проходя мимо очередного трупа, я ощущала, как моя надежда тает. Понимала, что впереди еще много убитых. Много шагов до того, как мой мир разобьется вдребезги. Но я цеплялась за упрямый голосок, звучавший в моей голове и твердивший, что она, быть может, спаслась. Я молилась, прежде чем взглянуть в каждое новое лицо, и меня мутило, когда я облегченно переводила дух: это чья-то чужая мать, чужая сестра лежит мертвой на земле.
Я подхожу к краю последнего ряда. Ее здесь нет. Я не вижу ярко-голубого пятна – ее новых туфель. Осталось пятнадцать тел. Десять. А потом я застываю. Каблуки погружаются в грязь. Внутренности скручивает узлом. Лихорадочное жужжание мух заполняет мой слух. Меня охватывает ужас.
– Нет. Нет!
Худенькое тело простерлось на земле. Горло перерезано до самого позвоночника. Рыжие волосы окружают голову грязным ореолом. Это не она. Не может такого быть. Но ее дети лежат рядом с ней, исковерканные, словно сломанные игрушки. А одна из ее туфель, покрытая грязью, почти свалилась со ступни. Вторая нога босая. Безжизненные глаза уставились в небо. Глаза, видевшие, как моя мать родила меня. Глаза, в которых всегда светилась искренняя привязанность ко мне, когда мы лежали в одной постели, укрывшись одеялами, и шептались о мальчишках и о том, как мы будем жить. Глаза, полные любви, глаза, смотревшие на четверых детей, произведенных ею на свет, теперь холодны и пусты из-за какого-то обозленного парня с куском металла в руке.
Я ощущаю грязь на коленях. На руках.
Вцепляюсь в тело сестры.
В отдалении кто-то пронзительно кричит, как будто его жгут огнем. И лишь спустя долгое время после того, как медики оттащили меня от мертвой Авы и вкололи мне в плечо транквилизатор, я осознала, что это кричала я.
– Вам следует избегать любых чрезмерных усилий, гражданка, – говорит желтая. – Вам повезло, что вы остались в живых. Следите за чистотой раны. Я внесу всю информацию в систему, чтобы медики в следующем стационаре знали, что надо проверить рану и убедиться в отсутствии инфекции.
Я смотрю сквозь нее, наблюдая за радужным жуком размером с ноготь большого пальца. Он сидит на моем голом колене, несколькими дюймами ниже края бумажной медицинской блузы. Жук темнеет, подстраиваясь под цвет моей кожи.
– В следующем стационаре? – переспрашиваю я, поднимая взгляд на врача.
Ей сильно за сорок. Россыпь веснушек вокруг зеленовато-желтых глаз. Остальная часть лица скрыта медицинской маской с белым фильтром. Несмотря на пот на лбу, она выглядит очень аккуратно. Из города. Интересно, мы внушаем ей отвращение?
– Вас с племянником забирают в региональный медицинский центр, – говорит желтая. – Там вы будете в безопасности.
– В безопасности, – эхом повторяю я.
Она сжимает мое здоровое плечо, потом плечо Лиама.
– Там была врач… – бормочу я. – Дженис.
– Мне жаль. Из медицинского персонала не выжил никто.
Она уходит, а я откидываюсь обратно на кровать и смотрю на ряды коек под навесами. Здесь сотни пострадавших. Мои штаны и изорванные остатки рубашки комом засунуты в пакет у изножья. Лиам перехватывает мою руку поудобнее. Он не отпускал меня с того момента, как я очнулась. Я не знаю, что ему сказать.
Но мне не приходится ничего объяснять – в эту минуту на нас обоих падает тень. Она перекрывает свет, проникающий сквозь ближайший дверной проем. Человек пробирается через противомоскитную сетку и привлекает внимание врачей. Один из медиков кидается к нему и сердито указывает на какое-то животное, следующее по пятам за гостем. Человек ногой выпихивает животное наружу, потом закрывает сетку. Но «человек» – не то слово. Оно совсем не подходит, черт возьми! Там, на берегу реки, он выглядел как статуя. Теперь же, когда он шагает в полный рост, его хочется назвать богом. У этого золотого бёдра шире, чем грудь моего отца. Волосатые руки свисают по бокам, словно огромные кувалды, перевитые вздутыми жилами. Голова у него лысая и блестящая от пота, и, похоже, он создан для того, чтобы одним ударом вышибать двери. Лиам слышит его шаги и начинает дрожать от страха.
– Это тебя зовут Лирия? – Его голос успокаивает, словно отдаленный рокот буровой установки.
– Да, – выталкиваю я сухим языком. – А кто вы?
Глаза у него темно-золотые, маленькие, близко посаженные. Они дружелюбно блестят, когда он с улыбкой осторожно протискивается к моей койке по узкому проходу медицинской палатки.
– Я – тот человек, который в огромном долгу перед тобой, малышка. Воистину в огромном! Ты спасла мне жизнь.
– Там была не только я.
– И все равно. Я говорил с алыми на берегу, и они рассказали мне, что ты сделала, хотя сама была ранена. Как ты ныряла в глубину ради чужака. – Он опускается на колени. – Твоими стараниями я смогу вновь увидеть всех тех, кто мне дорог. За это я всем сердцем благодарен тебе, дитя.
Моя рука исчезает в его лапище. Он целует мои костяшки.
– Кто вы? – снова спрашиваю я.
Он хмурится:
– Ты не узнаешь меня?
– Это преступление?
Мой тон смущает его.
