— Продолжай, — поддразнил его Штайнер. — Мне нравится эта тема. Терпеливая Земля. — Он на мгновение закрыл глаза. — Правда, временами она теряет терпение, верно?
— Верно, когда мы начинаем слишком погано вести себя, — ответил Дорн, подняв взгляд к звездам. — Она потряхивает своей широкой спиной, и океаны выплескиваются на континенты. Острова уходят под воду, и оживают вулканы.
— Прекрасный образ, — отозвался взводный. — Продолжай.
Прежде чем Дорн продолжил, внизу, среди деревьев, мелькнула широкая полоса света. Кто-то открыл дверь. Штайнер узнал силуэт Шнуррбарта на пороге, который отошел на несколько шагов от избы и огляделся, очевидно, пытаясь отыскать их с Дорном.
— Беспокоятся за нас, — заметил Дорн.
— Я так и думал. — Штайнер встал и крикнул, что они здесь. Шнуррбарт вернулся в дом. Когда дверь закрылась и все погрузилось во тьму, Штайнер снова повернулся к Дорну:
— И что же тогда делают люди?
— Люди? — переспросил Дорн и горько усмехнулся: — Они карабкаются на вершины гор или прячутся в пещерах и в ужасе ждут той минуты, когда старая мать-земля снова успокоится. Затем они возвращаются и героически трудятся, чтобы спасти свои жизни и собственность жертв, чтобы позднее забрать те же жизни и собственность еще более зверским способом.
Штайнер усмехнулся:
— Прекрасно, Профессор, давай дальше. В конце концов, мы единственные существа, которые точно знают, что их ждет.
— Именно. Причем мы гордимся этим. Но земля терпит нашу гордость так же, как терпит наш смех или слезы. Дело не в том, что о ней никто не думает, у нас много других дел поважнее. Мы роем ямы и снова их засыпаем. Строим города и сжигаем их дотла. Создаем жизнь и тут же ее уничтожаем. Мы говорим о Боге и думаем только о самих себе.
Дорн замолчал. Штайнер повернулся к нему и посмотрел так, будто видит его впервые в жизни.
— Я не знал, — медленно произнес он, — что у нас так много общего, Профессор. Но кое-что ты забыл сказать. Понимаешь, о чем я?
— Понимаю, — ответил Дорн. — Она терпит нас потому, что подчиняется ясным законам творения так, как мы подчиняемся бессмысленности человеческих законов. Но если бы дело было в другом, то кто смог бы сказать, что такое человеческое и что такое божественное.
— Именно, — подтвердил Штайнер. — Это — наше утешение. — Он импульсивно положил руку на плечо Дорна. — Поговорим еще, когда я вернусь.
— Когда ты вернешься, — эхом повторил Дорн. Внизу, в доме, снова запели. Штайнер начал еле слышно подпевать. Затем он встал и, подав руку Дорну, помог подняться и ему. Они несколько минут постояли молча, глядя на темные силуэты гор.
— Сам по себе человек — это металлолом, — первым нарушил молчание Штайнер.
Дорн кивнул. Пока они спускались вниз, взводный держал руку на его плече и не снимал ее до тех пор, пока они не вошли в дом.
После того как Штайнер вышел из блиндажа, Штрански снова сел за стол. Его лицо раскраснелось от ярости, и каждый раз, вспоминая то, как Штайнер повернулся к нему спиной и вышел наружу, он вскидывал руки к горлу, которое, как ему казалось, болезненно перехватывало от унижения.
Его ярость усилилась еще больше, когда он понял, что не сможет серьезно наказать этого дерзкого типа, не вступив в конфликт с Брандтом. В его голове промелькнула целая череда самых безумных замыслов, которые он тут же отбрасывал, как только начинал серьезно оценивать их. Спустя какое-то время Штрански начал сожалеть о том, что дал волю своим эмоциям. Он закурил и попытался заставить себя мыслить логически. За три года службы в вермахте в чине офицера Штрански часто сталкивался с неповиновением, которое он преодолевал своими обычными методами. Однако эпизод вроде того, который произошел всего несколько минут назад, противоречил тому, что принято в армии. Ему не удалось поставить Штайнера на место так, как ему удавалось с другими людьми. Но теперь уже ничего нельзя поделать. Этот наглец не посмел бы вести себя так, не заручившись поддержкой полковника Брандта. Возможно, он сейчас направляется к командиру полка, которому непременно доложит о случившемся.
Эта мысль разбудила в гауптмане неожиданные подозрения. Допустим, что за всем этим стоит Брандт или Кизель. Он вспомнил слова Трибига о том, что Штайнеру было приказано явиться к командиру полка в шесть часов. Чем дольше Штрански анализировал ситуацию, тем больше он убеждался в том, что инцидент был тщательно спланирован заранее. Возможно, они хотят загнать его в ловушку, чтобы избавиться от него и поставить командиром батальона кого-нибудь другого. Штрански мрачно улыбнулся. Если это так, то они недооценили его и горько пожалеют об этом. Он должен попытаться сделать так, чтобы повернуть их же оружие против них самих. Но нужно придумать как. Прежде всего, он должен как можно больше узнать о Штайнере, о его прошлом. Он сделал запись в блокноте, после чего принялся раздеваться. Задув свечу, Штрански еще долго лежал на койке, засунув руки под голову и вглядываясь во тьму.
