Снаружи было уже темно. На затянутом облаками небе были видны редкие звезды. Над горой веял легкий ветерок. Штайнер вдохнул полной грудью. Дыхание весны уже вполне чувствовалось. Дома, видимо, все еще остаются последние кучки еще не растаявшего снега среди сосен. Штайнер остановился и с удивлением прислушался к своим мыслям и чувствам. Неужели это тоска по дому? Или тоска по далеким воспоминаниям? Тряхнув головой, он пошел дальше в направлении штаба батальона. При этом он выбрал прямой путь и не стал идти по траншеям.
Когда Штайнер вошел в командирский блиндаж, то увидел гауптмана за столом. Он сидел, склонившись над картой. Подняв голову, Штрански произнес:
— Наконец-то. Садитесь. Вы опоздали на три минуты.
— Сейчас темно, — лаконично пояснил Штайнер, садясь. Штрански достал из кармана портсигар, вытащил сигарету и закурил. Штайнер бесстрастно наблюдал за его действиями. Закурить Штрански не предложил, но даже если бы и предложил, то взводный ни за что не принял бы от него сигареты. Гауптман без всяких прелюдий перешел к делу.
— Я послал за вами для того, чтобы прояснить некоторые непонятные места вашего рапорта, — сказал он. — Главным образом мне хотелось бы еще раз послушать ваш отчет о понесенных вами потерях. Вы ведь потеряли двух солдат, верно?
— Так точно, — коротко ответил Штайнер. Это была тема, которую ему хотелось бы избежать. После того как Шнуррбарт заметил, что им следовало бы скрыть истинное положение вещей хотя бы из-за того, чтобы не огорчать родителей Цолля, все решили придерживаться одной версии случившегося — Цолль пропал без вести. Именно ее Штайнер и изложил при первой встрече со Штрански после возвращения. — Когда мы наткнулись на русских, в лесу было уже темно. Дитц получил две пули в спину, а Цолль куда-то пропал.
— Вы искали его? — спросил Штрански.
Штайнер пожал плечами:
— У нас не было времени. Слишком рискованно отправлять весь взвод на поиски одного человека. Я рад, что нам вообще удалось выбраться оттуда.
— Вам придется написать письменный рапорт, — объявил гауптман. — В таких случаях не должно быть пропавших без вести. Однако давайте на время оставим эту тему. Я не могу понять другое. Что заставило вас бросить свое оружие и взять чужое? Как вам известно, номер оружия заносится в солдатскую книжку, и военнослужащий несет ответственность за вверенное ему имущество вермахта. Вы ведь знаете об этом? — Ответа Штрански ждать не стал и быстро продолжил: — Более того, вы также должны понимать, что качество немецкого оружия значительно выше качества русского и…
Штайнер покачал головой.
Штрански удивленно вскинул брови:
— Что?
— Напротив, — ответил взводный. — Мы считаем, что немецкий автомат не так хорош, как русский. Спросите любого фронтовика, он подтвердит мои слова.
— Это глупость! — оборвал его Штрански. — Оружие, сконструированное нашими инженерами и изготовленное на немецких заводах, по своему качеству лучше любого другого. Вы должны быть благодарны за то прекрасное воинское снаряжение, которое дал вам в руки фатерланд и за которое заплачено неисчислимыми жертвами немецкого народа.
Отвечая, Штайнер не смог удержаться от усмешки:
— Я никогда никого ничего не просил давать мне в руки, — произнес он.
Штрански задохнулся от возмущения:
— В последний раз я прошу вас следить за своими словами! Я не собираюсь затевать с вами дискуссию. Я сказал, что военное снаряжение намного превосходит свой русский аналог, и не желаю…
Следующие слова не достигли сознания Штайнера. Он просто отключил его, не желая ссориться со Штрански. Он как будто окунулся в бездонный океан усталости, наполнявший все его существо, несмотря на часы недавнего отдыха. Голос Штрански доносился до него как будто издалека и казался чем-то вроде надоедливого жужжания мухи. Штайнер посмотрел на собственные руки и сосредоточил внимание на пальцах. Они оставались неподвижными и напряженными. Интересно, почему? Он пошевелил ногами и снова принялся разглядывать руки.
Затем до его слуха снова донесся голос гауптмана, который уже почти взлетел до уровня крика. Штайнер поднял голову и посмотрел на Штрански. Он только сейчас понял, что тот стоит. Лицо его было красным от злости. Глаза, обычно холодные как лед, теперь пылали. Чего это он так? — подумал Штайнер. Нужно пассивное сопротивление, я смогу добиться своего, ничего не предпринимая. Он все еще продолжал думать об этом, когда почувствовал, что его схватили за руку и рывком подняли со стула. Скорее с удивлением, чем с возмущением, Штайнер заглянул в искаженное злобой лицо гауптмана. Затем высвободил руку и потянулся за своим автоматом, висевшим на спинке стула. Не став больше смотреть на Штрански, он направился к двери. Шагнув за порог, в ночь, он увидел звезды, которые как будто обрушились на него. Штайнер на мгновение закрыл глаза. Завтра вечером я буду в Гурзуфе, подумал он.
