— Не обязательно. Но да, это называется — расширить рынок сбыта. Рынок бывает внешний и внутренний. Допустим, из-за недоразвитого флота мы не можем иметь колоний. Пока не может. Точнее, не хотим. Так-то флот только и может развиваться, если он для чего-то нужен на деле, но не на словах. Ну да ладно. Нет колоний. Что делать?
— Не знаю. — пожал плечами Герцен, да и Хомяков тоже выглядел озадаченным.
— А ответ простой. Нам нужно расширять внутренний рынок. А тут все упирается в то, что наши крестьяне ОЧЕНЬ бедные. Просто до крайности. И их покупательная способность ничтожна. Из-за чего внутренний рынок России попросту смехотворен. Он меньше, чем в ничтожно маленькой Бельгии.
— Поэтому крестьян нужно освободить!
— Нет Александр Иванович. Нет. Их нужно обогатить! Освобождение же с этим напрямую не связано. Ведь крепостные порой выкупаются. Значит, заработать при желании они могут. Налоги у нас не очень высокие. В Европе масса стран куда сильнее обдирают своих граждан. Тогда в чем беда? Правильно. В доступности технологий. Например, нормального сельскохозяйственного инвентаря. Он же денег стоит. А их у крестьян нет. А чтобы снизить цену этих изделий, их нужно производить больше. А чтобы производить больше, нужно кому-то это все продавать…
— Получается замкнутый круг… — медленно и задумчиво произнес Хомяков.
— Как вы видите, вопрос вообще не лежит в той плоскости, о которой вы ведете беседы в своем кружке. Либерализм, социализм и прочее «измы». Это все лишь фантики. В базе же — экономика. Всегда.
— И кому же было выгодно выступление на Сенатской площади?
— В 1822 году Канкрин ввел новые таможенные тарифы, которые сильно били по интересам Великобритании.
— Ну конечно… — фыркнул Герцен. — Я знаком со многими участниками выступления. Они об ином помышляли!
— Есть такой термин, исключительно медицинский: малолетние дебилы. Дебилизм — это слабая форма врожденного слабоумия. Эпитет же «малолетние» намекает на инфантильное, то есть, безответственное поведение.
— Я попросил бы вас! — взвился Александр Иванович.
— Простой рецепт. Мы находим людей тех, которые считают себя уникальными снежинками, достойными большего. Среди дворян — это каждый второй. Выбираем из них тех, кто с головой все же дружит, но с оговорками. И начинаем ими манипулировать. Удобнее всего это делать через всякого рода общества, окучивая, так сказать, сразу грядку овощей. Подогревая им чувство собственной важности деньгами и всякого рода лестью, параллельно подбрасывая всякие пагубные идеи. Это дешево. Это просто. Это несложно. Главное — это найти побольше числом и повыше рангом этих малолетних дебилов.
Оба собеседника молчали.
Насупившись…
— Лев Николаевич невыносим… — первое, что произнес Герцен, когда они с Хомяковым сели в коляску, уезжая.
— А мне понравился его чай.
— Какой чай⁈ О чем вы⁈
— Вы знаете, Александр Иванович, я увидел в нем отблески забытой старины.
— Да, пожалуй, я с вами соглашусь. Ретроград он, каких поискать.
— Он не ретроград, отнюдь, нет.
— Ну как же? Он ведь отметал все самые передовые идеи!
— Он просто указывал на то, что в них нет никакого смысла.
— А разве это не признак ретрограда?
— С какой стати? — удивился Хомяков. — Ретроград держится за старину, потому что так делали его отцы и деды. Он просто не хочет думать и учится чему-то новому. Лентяй, ищущий самооправдания. А граф… так-то он и за старину не держится, если посмотреть. Просто он все взвешивает на весах практической целесообразности.
— Примитивный человек, — фыркнул Герцен.
— Он, на минуточку, образован лучше нашего, — возразил Хомяков. — И показал блистательный кругозор, равно как и понимание исторических процессов.
— Но это же вздор!
— А у вас есть еще аргументы, кроме этого несогласия?
— Вы же сами слышали, что он назвал либерализм и социализм пустыми фантиками, в которые можно обернуть что угодно. Он их попросту не понимает! Его уровня развития для этого недостаточен!
— Или он понимает их лучше вас. Он ведь раз за разом указывал на то, что у тех или иных явлений, на которые вы ссылались, совсем иная природа. Не всегда я с ним соглашался, но в целом Лев Николаевич был крайне убедителен.
— Вы серьезно так считаете?
— Да. Я серьезно так считаю.
— А как же ваши идеи соборности и мессианства? — усмехнулся Герцен.
— Il fautcultiver notre Jardin[2], — пожав плечами, ответил Хомяков, процитировав финальную фразу романа Вольтера «Кандид, или Оптимизм».
— А-а-а… Так вы полагаете, что он вольтерьянец?
— Именно. — кивнул Алексей Степанович. — Он критикует и осмеивает фанатизм и клерикализм, но не выступает против Бога. Стоит при этом за разумность и опыт, то есть, эмпиризм. Причем весьма успешно. Нас этот юноша разделал под орех. Да и научные успехи имеет. Он, а не мы.
— Вы льстите ему!
— Александр Иванович, ну не надо. Я знаю вашу любовь ершится, но сейчас кто вас видит и слышит? Кому вы что этим докажете? Просто признайте — аргументов нам постоянно не хватало, а этот юноша с изрядной регулярностью ставил нас в ступор своим приземленным и материалистичным подходом.
