— И не только он, — тяжело вздохнул Лев и жестом пригласил их за стол. — Прошу. Как по мне, то это совершенно невыносимая практика. Наедятся своих лягушачьих лапок, а потом Гегеля читают. Фу таким быть.
Леонтий Васильевич не выдержал и хохотнул.
— Неужели только лягушачьи лапки позволяют Гегелю захватывать умы? — поинтересовался он, присаживаясь за стол.
А вокруг уже кружились официантки.
Сразу три.
И самые симпатичные.
Поднося всякое, повинуясь приказу Толстого, поданному еще до того, как он спустился.
— Я думаю, Леонтий Васильевич, что поедание лягушек и улиток лишь внешнее проявление проблем, сигнализирующее нам о каком-то расстройстве. Если, конечно, все это вкушать не из-за острой нужды, то есть, с голодухи. Так-то, конечно, во главе угла лежит алкоголь и наркотики. Особенно наркотики. Отберите их у ярых гегельянцев, так и взгляды у них сменят. На трезвую верить во всю эту мистическую тарабарщину мало кто сможет, особенно из числа образованных людей.
— Все шутите?
— А вот сейчас нет, Леонтий Васильевич. — максимально серьезно ответил граф. — У меня была возможность понаблюдать за людьми, употребляющими как опиум. И я вам так скажу — пагубное это дело. Оно сильно вредит когнитивным функциям мозга и усиливает лень. Особенно если с алкоголем. Там вообще ужас.
— Даже так? — смешливо фыркнул управляющий Третьим отделением.
— Вы зря улыбаетесь. Это сущая трагедия. Но я о таком публично, конечно, не болтаю. Преждевременный шум здесь совсем не нужен. Для начала нужно провести исследование, широкое, насколько это возможно. Например, взять группу добровольцев, и вслепую части из них давать препарат, наблюдая изменения. По разным аспектам. И когнитивным и иными.
— Вы думаете — это имеет смысл?
— А почему нет? Представьте, что я прав и наркотики действительно виновны в куче бед, которые постигли Россию и будут постигать. Полагаю, вы хорошо помните, что учудил этот безумец Чаадаев. Как по мне, только совершенно горький наркоман и алкоголик мог называть свой народ неполноценным. Кроме того, Леонтий Васильевич, вот вам маленькая деталь. Идеализм в Европе стал бурно распространяться следом за торжественным входом опиума в рацион их состоятельной и влиятельной публики. Совпадение? Не думаю. Но даже если это все пустое, мне кажется, что проверить не мешало бы.
— Вы думаете, что запрет опиума и морфия ослабит увлечение гегельянством? — с более серьезным выражением лица спросил Дубельт.
— Ослабит — да, безусловно. Но победить его не сможет. Из-за кризиса идей.
— Объяснитесь. — еще более серьезно и в чем-то холодно потребовал он.
— После манифеста Екатерины Великой о вольностях дворянских, у нас началось разброд и шатание. Раньше, как было? Дворянин? Так служи и не крути хвостом. А с этого манифеста, как завелось?
— Екатерина Великая лишь подтвердила манифеста Петра Федоровича, супруга его, данном в 1762 году, при первом посещении своем правительствующего Сената.
— Прошу простить меня великодушно, архивы таких дел мне плохо знакомы. Про дела Екатерины Великой слышал, а такой детали не разумел.
— Ничего страшного, хотя на будущее старайтесь не допускать таких оплошностей. Они сильно портят впечатление от ваших размышлений. И что же? Как эти манифесты повредили дворянству?
— Не повредили. Нет. Они изменили его природу. До манифеста они были суть служилым сословием, самым приближенным к монарху. После стали лендлордами, если выражаться на английский манер. Отчего изменилось и их отношение к жизни. И старые идеи уже едва ли могли их увлечь. Поглядите на то, что сейчас твориться среди дворян? Бесконечное прожигание жизни, карточные игры, притом самые убогие, вроде штосса, которые не требуют даже толикой мозга пользоваться, пьянство и беготня за актрисками. Многие ли карьеру по службе делают и пользу отечеству приносят? Многие ли заводы с фабриками поднимают? Многие ли наукой занимаются во славу нашего Отечества?
— Из состоятельных — единицы, — вместо Дубельта ответил Шипов.
— В основном только те дворяне, что в долгах и нужде, — добавил глава Третьего отделения.
— Вот! Это и привело к 1825 году. Дворяне стали впитывать, как сухая ветошь, всякую сжиженную дрянь, что оказалась поблизости. Одно хорошо — единства промеж них не имелось, а всасывали отраву они все разную. Иначе вся эта история могла закончиться куда-то печальнее. Вон — Франция в 1740 году мировой гегемон. Самая великая культура, экономика, армия и флот. А сейчас? Жалкая тень самой себя. Еще парочка революций и они вообще до мышей дорастут. Так и у нас бы случилось, не останови этих безумцев Николай Павлович. Кризис идей. Дворяне потеряли жизненные ориентиры и цель в жизни. Вот в этих условиях и Гегель за философа вполне им зашел. Ну а что? Думать не надо, делать ничего не надо, служить не надо… просто ищи в себе проявление абсолютного духа и занимайся саморазрушением.
— Не любите вы его.
— А за что его любить-то? Вы с его идеями знакомы? Например, с фатализмом, который совершенно ужасен.
— Чем же?
— Хочешь сей, а хочешь куй, все равно получишь… хм… ну вы поняли Леонтий Васильевич.
