Правда, бывали ситуации и похуже. Скажем, в сорок пятом году. Тогда никто не знал, что станет с ее фабриками — градецкой и подборжанской. Тогда Марта казалась себе совершенно беззащитной и беспомощной. Осталась без Альфреда. Ольга, эта дуреха, прятала в квартире раненого русского и даже гордилась этим. Именно тогда Марта поняла, что начала стареть. И было ей очень худо, возможно, хуже, нежели сейчас. Все тогда как-то вдруг иссякло. Радость жизни и деньги. Даже денег сразу не стало. А уж если нет денег — есть отчего прийти в отчаяние. Ведь надо беспокоиться, надо думать, как их раздобыть, надо их считать! Но такого, пожалуй, от нее никто не мог бы потребовать. Не умеет она этого делать и никогда не делала…
Вчера случайно осталось включенным радио. Кто-то там болтал. «Кучка миллионеров —
«Они хотят загнать нас в тупик», — сказал как-то Альфред. Это значит — нас хотят превратить в нищих, лишить всего. Ну, хорошо! Но кто-то все же должен нас кормить? Ведь все сразу мы добровольно не перестанем дышать.
«Ну, пока что до этого не дошло, — сказал Альфред. — Положение не такое уж плохое».
Марта не понимает этого, она вообще ничего не понимает, знает только, что окружающий мир стал чужд и враждебен ей, что ее принуждают думать о вещах, о которых она никогда не думала. Покушаются на ее, Мартину, жизнь, от нее чего-то хотят, а она не знает, чего именно; ее заставляют относиться к людям иначе, требуют, чтобы она соглашалась с тем, что ей органически претит, учат ее притворству, фальшивым улыбкам.
Альфред все время уверяет, что нация — против всего происходящего, что эта революция — продукт экспорта и ее никто не примет. Но Альфреду трудно верить. Она уже давно не верит ему. Теперь это уже не тот, прежний, Альфред. Он уже не может быть ей надежной опорой, как это было до войны и в войну.
Пожалуй, нужно вставать. Уже половина девятого. В девять Альфред собирался выехать в Кржижанов; он утверждает, что шоссе обледенело и лучше выехать пораньше, с утра. Он хочет еще засветло заехать в Брно, переговорить с доктором Чижеком и до наступления ночи вернуться обратно в Кржижанов.
«Боюсь сглазить, но кржижановский завод у нас в кармане», — сказал он. И Марта должна быть там вместе с ним: это, мол, для нее
Боже, куда она катится! Напрасный, извечно неизменный круговорот. Порой она даже понимает Ольгу. А ведь Ольга в нее. Вся в нее. И она не сумеет полюбить. Либо полюбит лишь настолько, чтобы это ей не очень мешало. И поймет она это тоже слишком поздно, только тогда, когда начнет стареть. Зачем закрывать глаза? Марта постарела. Опустошена, иссушена душа, опустошено и иссушено тело. Ей уже нечего ждать. Альфред волочится за потаскушкой из театра и думает, что ей это не известно. Она сразу догадалась, как только это у него началось. Ведет себя трусливо, как мальчишка. Забегает второпях, запасается тысячью отговорок, всячески подчеркивает свою внимательность, прячет глаза и разглагольствует о дружбе.
«Мой дорогой друг!» — стал говорить ей.
Осел! «Мой дорогой друг»! С каким удовольствием она отхлестала бы его по холеной морде!
«Друг»! Идиот! Пока не постарела, была его любовницей. Теперь же ему нужны ее денежки.
А что, если ему больше ничего от нее не понадобится?
До П. Махарт добрался после полудня. Ему сказали, что Краус, секретарь областного комитета, придет не раньше чем через два часа; если он непременно хочет видеть его, пусть дожидается. Ондржей сидел сейчас в жарко натопленной приемной, курил сигарету за сигаретой и глядел на плакат, висящий на стене.
«Двухлетка — две ступеньки к благосостоянию».
На поезд он едва не опоздал: заседание заводского совета[2] затянулось.
Ланда из технического бюро, Штых из заводоуправления и, само собой разумеется, Бенедикт тормозили, как на грех, обсуждение. Заладили: нельзя, мол, нарушать правопорядок, закон есть закон. Верховный суд, мол, тоже учреждение народно-демократической республики — ну и прочее в том же духе. Но в конце концов проголосовали. Завтра, стало быть, начнется забастовка, а Прухову, если объявится, просто не пустят на завод.
