Ольга тогда окончательно одурела, вела все время несносные разговоры, плела что-то о новой жизни, о чувствах, освобожденных от цепей собственности, о денежном рабстве. Господи, и где только она набралась всего этого?
Решила прогнать ее, сказала: раз так, пусть узнает, как можно обойтись без «денежного рабства», пускай попробует пожить при коммунистической свободе. Дура! Спорили, ругались — и, разумеется, в конце концов Ольга осталась дома.
Да что там Ольга! Справилась с нею быстро — пара подзатыльников, и девчонка пришла в себя. Труднее было с Альфредом. Он стал ей просто мерзок. Вдруг она как будто разглядела его, словно раньше никогда не знала. И вместе с тем поняла, что вот
Что он может ей объяснить теперь? Она все знает, и ей все ясно. Смит или Шмидтке, черт знает, как его на самом деле зовут, вел хотя бы смелую игру. Но Фишар — просто трусливый, заурядный доносчик. Когда за ним пришли, он упал перед ними на колени. Это был старик, настоящий старик. Он ползал на коленях, как раз в том месте, где она, Марта, лежала тогда ночью со Смитом. Они хищно впивались друг в друга. Мерзость и великолепие! Пожалуй, в тот раз она была еще молода. А через несколько дней она вдруг сразу постарела… Фишар просил, вопил, заклинал, падал в обморок; его втащили в бесчувственном состоянии в автомобиль. А она с той минуты жила — собственно, не жила, умирала — в полной уверенности, что он погиб, что его либо сошлют куда-нибудь в Сибирь, либо тихонько прикончат, что он исчезнет бесследно, в лучшем случае ему накинут петлю на шею. Была уверена, что пришел конец. Он сам ее в этом убеждал длинными, бесконечными ночами, пока за ним не пришли.
«Они не знают ни снисхождения, ни пощады, Марта. Господи, неужто пришел всему конец?» — корчась от страха, шептал он.
Пять ничем не заполненных, опустошающих и иссушающих дней. И вдруг он появился. Снова стоял перед нею. И еще хуже, гораздо хуже ей стало тогда: ведь она ждала смерти, к смерти готовилась! А он снова стоял перед нею у этой постели, вымытый, выутюженный, самоуверенный, с самодовольной улыбкой на лице.
«Капитуляция! Полная капитуляция! Раз так, то мы, моя дорогая, еще поживем. Снова будем жить! Фишар вторично не даст застигнуть себя врасплох».
Он говорил о жизни, о будущем, а она думала о смерти. И сводила счеты с прошлым, не испытывая ни облегчения, ни радости от того, что он вернулся. А он болтал и болтал. Нагло отрицал все то, что поверял ей в минуты страха. Его отпустили, мол, благодаря вмешательству посольства. С извинениями и чуть ли не с почестями. Сам министр юстиции. Пожалуйста — вот черным по белому написано. Показывал ей какую-то бумагу. Она отвернулась, не хотела ничего видеть, ничего слышать. Ни один документ, хоть бы его сто раз подписал министр, не сделает Фишара иным.
Но она пережила все это. К чему и зачем? Смешно! Казалось, в их отношениях ничего не изменилось. Все как будто осталось по-старому. Только около десяти он вдруг уходил, не оставался у нее на ночь. И она была даже рада этому: близость с ним казалась теперь невыносимой. Вытолкать бы его взашей. Если б она могла это сделать! Но он ей нужен.
С той самой минуты, когда, как он говорил, была восстановлена его честь, вполне естественным стало снова заняться делами Марты. Он предусмотрительно приостановил производство всякой устаревшей ерунды — к чему теперь кушетки, качели, сушилки, гладильные доски! Приобрел за бесценок новое оборудование с брошенной кирхнеровской фабрики и наладил производство картонных и деревянных коробочек и баночек для мазей и пудры. Еще в сорок шестом дела шли неважно. Но в прошлом году он получил от аптек столько заказов, что понадобилось расширить градецкую фабрику и теперь там изготовляют коробочки для медикаментов и вощеные стаканчики. Марта даже точно не знала, что, собственно, там делали. Часть старого оборудования градецкой фабрики Фишар перевез на подборжанскую и изготовляет там деревянные остовы для вошедших в моду диванов-кроватей и небольшие стеллажи для библиотек — восемьдесят на восемьдесят. Подборжанская фабрика не приносит, правда, пока доходов, какие могла бы давать.
«С лесом вообще затруднения, — говорит Фишар. — А тут еще эти порядки — что поделаешь! Немцы просто опустошили наши леса. Но подборжанская фабрика, Мартичка, — это наш вклад в будущее…»
