– Я знаю, – почти сурово обрывает меня профессор. – Я делаю всё, что могу. Боюсь, теперь всё зависит от Гунтера Ульриха. Амазы уступать не намерены. Они отказались пропустить на свою территорию мужчин… даже беженцев.
У меня перед глазами встают обожжённые железом руки Айвена.
– Айвен говорил, что вы давно знаете его семью.
Профессор вопросительно поднимает брови.
– Верно. Я видел Айвена совсем крошкой.
– А его мать?
– Мы старые знакомые.
– То есть… вы знаете о нём… всё?
«И даже то, что он не рассказывает мне?»
– Да, – слегка прищурившись, отвечает Джулиас.
Я с облегчением вздыхаю. Как всё-таки тяжело нести этот груз в одиночку.
– Мне… я боюсь за него.
Джулиас подходит ко мне и присаживается на край стола, немного сдвинув стопки книг.
– Я знаю, что Айвен с матерью потомки фей, – ободряюще похлопав меня по плечу, говорит он. – Мне это известно очень давно. Айвен рассказал, как теперь реагирует на железо. Если Гунтер пропустит фей и их потомков на земли ликанов, я уверен, он примет и Айвена с матерью. Им там будет хорошо. Да и ликаны только выиграют, заполучив Айвена. Гарднерийцы, требующие изгнания фей, очень рискуют – в результате их действий к ликанам отправятся десятки талантливых молодых людей с неизвестными магическими способностями. И эти потомки фей очень пригодятся ликанам для защиты своих земель.
– Вы думаете, что Гунтер согласится принять фей, потому что они будут полезны ликанам?
– Гунтер Ульрих согласится, потому что он очень порядочная личность, однако магия фей на службе ликанов… Нам это только на руку.
– Вы думаете, он их примет? – с надеждой спрашиваю я.
– Будем надеяться.
Поколебавшись, я всё же признаюсь:
– Мы с Айвеном… Мы… стали близкими друзьями.
– Он рассказал мне, – мягко улыбается Джулиас и печально качает головой. Потом бросает на меня проницательный взгляд и грустно вздыхает. – Что ж, быть может, если повезёт, и у вас всё получится. Никто не знает, что нас ждёт в будущем, даже в такие тёмные времена, как сейчас.
Поднявшись, профессор тихо посмеивается:
– Стоит только подумать, что освободить шелки невозможно, как более ста этих несчастных оказываются в океане и плывут домой.
Он собирает со стула стопку книг и подаёт её мне.
Положив толстые тома на колени, я рассматриваю обложки и читаю названия: «Сравнительная мифология Западных и Восточных земель», «История религии». Здесь же переводы священных книг альфсигрских эльфов, смарагдальфаров, южных ишкартов и народа ной.
– Это всё книги о религии? – удивлённо уточняю я.
– Да. Непременно прочтите.
Приподняв брови, я хитро улыбаюсь.
– И здесь меня ждут… противоречивые сведения и сомнения?
– Обязательно, – широко улыбается профессор. Взмахом руки он указывает на книги у меня на коленях и советует: – Прочтите. И как следует подумайте. А потом расскажете, что придёт вам в голову.
Я задумчиво смотрю на стопку старинных тяжёлых книг.
– Знаете, профессор, я никогда не думала, что мне понравится читать подобные книги, – признаюсь я. Открыв обложку, я скольжу взглядом по страницам, останавливаясь при виде рисунка с изображением богини земли Ной в образе дракона, вырывающегося из морских волн. Вокруг длинной змеиной шеи богини венком вьются белые птицы. – Я приехала в университет с единственной мыслью – стать аптекарем, как мама. – Взглянув профессору в глаза, я храбро продолжаю: – Ваши книги гораздо интереснее того, что я узнаю на лекциях по аптекарскому мастерству. От нас требуют запоминать различные назначения дистиллированной эссенции железного цветка для использования в противоядиях от укусов ядовитых рептилий, которые водятся в пустынях. Вряд ли когда-нибудь я отправлюсь в пустыню.
Джулиас возвращается за письменный стол, лукаво поглядывая на меня из-под очков.
– Знание никогда не бывает лишним, моя дорогая. И неважно, насколько оно кажется сложным, непонятным или даже запутанным. Знание обогащает, если мы ему позволяем, конечно, и часто приходится очень кстати, когда мы ожидаем этого меньше всего.
– То есть вы полагаете… что, если я узнаю о противоядии от укуса редчайшей ишкартанской гремучей змеи, это невероятно меня обогатит? – притворно нахмурившись, спрашиваю я.
Профессор отвечает мне улыбкой.
– Понимаете, когда я был студентом, как вы, нас учили каллиграфии – и отказаться от этого курса было нельзя. Представляете? Каллиграфии! Как я её ненавидел… Приходилось держать руку под немыслимым углом, следить, чтобы все буквы выходили с одинаковым наклоном… что за наказание! Мне совсем не нравилась каллиграфия. Я приехал изучать историю и величайшие произведения литературы. Только взгляните на мой кабинет!
Я оглядываюсь: в небольшой комнатке некуда ступить. Всюду книги – во всех мыслимых и немыслимых уголках, на стульях, на столе вперемешку с бумагами.
– Вы видите, что я не из тех, кому хорошо в строго очерченных рамках, – говорит профессор.
– Так, значит, в конце концов каллиграфия обогатила вашу жизнь? – с некоторым сарказмом спрашиваю я.
– Занятия каллиграфией неимоверно меня раздражали и порой приводили в отчаяние, – смеясь и придерживая сваливающиеся очки, отвечает профессор.
