Так нет! Ты про змеенышей забыл и все как есть простил, зато они все помнили! И стали замышлять…
А что? Да и разве про такое прямо говорят?! Да если бы Васильке кто сказал: «Приди, брат, к нам, хотим глаза тебе достать!», он разве бы пришел? Так и тебе мягко стелили. Лишь только добежал брат Святополк до Киева, как Изяслав, отец его, великий князь, уже погнал к тебе гонца, гонец передавал, мол-де, божится Изяслав, что он на тебя зла не держит, что сын его Мстислав почил сам по себе, а не от наговора твоего, а то, что Святополка ты прогнал, так это же из своей отчины, град Полтеск твой и волоки твои, приди, Всеслав, составим ряд, Подворье Брячиславово отстроим, поставим храм Феодора – вот крест! Но ты только плечами пожал, крест и не подумал целовать, вернул его, ибо с тебя и Рши было довольно. Да и слепой, и тот увидел бы: брат Изяслав язык раздвоил! В пирах едва не каждый день кричал:
– На Льте не Степь меня побила, а Всеслав! Он меч мой удержал, кощун! Он, волк, завыл тогда во тьме – все слышали!
А потом посылает посла. Ну где у него ум?! Ты крест ему вернул. И понял: опять все вернулось! Поэтому, чтобы потом не застали врасплох, кликнул литву, звал вместе упредить змеенышей. Ведь, говорил, литва, мы братья же! Гимбут смолчал, а Едзивилл пришел. Тогда ты оставил Едзивилла в Полтеске, а сам, уже по чернотропу, пришел на Друцк и там залег и изготовился. Давыд же встал при Рше, он стерег Днепр. Ты думал: вот и сын подрос, и есть брат Едзивилл…
Примчал гонец, сказал: уже идут! Но, правда, с малой честью, ибо выступил не сам Великий, а только его младший, Ярополк, еще небитый и непуганый, вот кто киян ведет. Да и негусто было их. И закружилась твоя голова! Ты тогда совсем, как Изяслав, ум потерял – и побежал навстречу Ярополку. Сшиблись вы под Голотческом. Ох, навалился ты тогда! Ох, бил ты их и рвал, они из-за возов и не казались, а ты, от сечи охмелев, кричал: «Брат, выходи! Авось и пощажу!» Да он упрям был, Ярополк, рубился; он после говорил: «Когда бы не Угрим, я бы обоз поджег, сгорел бы, но не дался!» Они и вправду намертво стояли. Ты наседал…
Как вдруг Угрим приспел! Привел волынцев. Волынцев гонец проморгал, ты их не ждал. А кони у них были свежие, а сами они сытые и злые. Конечно, мог бы ты ударить на Угрима, ты даже мог остановить его. И это же какая честь! И так всякий слепой поступил бы!..
А ты завыл! Загикал! Зарычал! И побежали вы, своих не подобравши, в лес, и дальше, лесом же, на Друцк. А Ярополк, Угрим и все они – за вами кинулись. Слепые! Кровь их ослепила, гнев разума лишил, нюх у них только и остался, след на снегу, много следов, следы в крови – охота! Да не та. Охотится не тот, кто настигает, а тот, кто зряч. А Ярополк был слеп. И то! Вот Друцк, и вот его ворота, а за воротами захаб – всегда так строились и строимся, ты что, брат Ярополк, ворот не видывал? Кто эдак слепо лезет?! Да и темно уже было тогда, ибо пока до Друцка добежали, пришла ночь, ворота – черный зев, и полочане – в зев. Так это же свои и их там ждут, а он куда ломился? Слеп был Ярополк! А еще больше глуп – ум его в гневе захлебнулся, и он, а с ним Угрим и еще четверо, коней не удержав, по переметному мосту галопом вскочили в захаб! А за спиной у них ворота – клац! А небо черное, мороз, звезды горят – там, в вышине, их не достать, а здесь, внизу, стены вокруг – там, здесь, и спереди, и сзади; захаб захлопнулся, и вот теперь вой, Ярополк, кляни свою судьбу, зайцем визжи, шипи змеей, а силок уже не распахнется! Вот и оробел тогда брат Ярополк, и конь под ним плясал и ржал. А сверху, со стены, на этот топ да перетоп смотрели полочане. У них уже и стрелы были вложены, и тетивы натянуты, и только позволь ты им тогда – и полетели бы стрелы, и пали бы слепцы эти, глупцы в хрустящий снег ежами оперенными! Но ты не позволил, сказал:
– Один пойду.
Пошел. Вошел в захаб. Меч в ножнах был, а руки колотило, и снег трещал, гремел! Конь Ярополков перед тобой вздыбился, ты за узду его перехватил и на себя рванул…
Конь сразу присмирел, встал, фыркал пеной. А Ярополк, в гриву вцепясь, чуть было не упал с него, да удержался. Ну а Угрим и эти четверо… Ты на них даже не смотрел, а Ярополку руку протянул, сказал:
– Вот видишь, брат, а сладилось по-моему! Ты вышел. И теперь будь гостем!
Он сошел с коня. Не обнимались вы тогда и один другому рук не подавали, а так, молча пошли – ты впереди, он сзади. При нем был меч, а ты был без шлема, но ты даже не оглянулся. В терем привел, и сели вы за стол, служки забегали, а вы сидели и смотрели один на другого. Крут был князь Ярополк, и не успей Угрим к Голотческу, зажег бы он себя вместе с обозом! Он и теперь сычом сидел. А снег в тепле растаял, и капли были на усах, на бороде и на бровях его. А щеки были красные с мороза. А губы белые, обветренные, тонкие, а брови девичьи, крутые, ресницы длинные, глаза – как у нее… Только тогда ее, той девочки, той твоей гостьи дорогой, еще в помине не было, и кто бы тебе тогда сказал, что после оно так все обернется, ты не поверил бы и засмеялся!
