А в первый раз ты встречал его в Друцке. Тогда еще и девочки той не было, еще не родилась. И в Друцке тоже был мороз, и под Угримом конь плясал, он его сдерживал, а конь брыкался, вставал на дыбы. Да и отец той не рожденной еще девочки тоже тогда чуть в седле усидел. И было с ними всего четверо дружинников, и деваться им тогда было некуда! А твоих было семьдесят пять! Но ты своим сказал: «Нет, я один пойду!» И вышел к ним, к Угриму с Ярополком, и даже меч оставил в ножнах. А снег скрипел! Он и сейчас скрипит в ушах, рука колотится и тянется к мечу…
А уже тридцать лет от Друцка миновало! Ярополка Изяславича уже пятнадцать лет как нет в живых. Та девочка уже давно княгиня и при князе, твоем сыне Глебе. Сидят они в Менске. А ее младший брат Ярослав Ярополчич бежал из Киева от дяди Святополка и сел в Берестье, а дядя следом за ним выступил – и Ярослав прислал к тебе за помощью Угрима. Опять его, опять к тебе! И ты опять кривил душой. А надо бы хоть раз сказать ему как есть: Русь велика, Угрим, и много в ней князей, чего ты к волку ходишь?! Да и к какому волку? Старому, беззубому. Ведь даже захотел бы я помочь – и что с того? Вон у печи уже Она стоит. Стоит, я вижу! Ждет. Ну, жди-пожди; отъеду ненадолго, приму послов, вернусь, день кончится, мой пятый день, а там сразу шестой, сойдутся сыновья, все четверо, давно такого не было, а там – седьмой… Да сколько там того седьмого дня?! В час пополудни выходи, бери, как раз вернусь от Зовуна, сам лягу, руки подберу, глаза закрою…
Вот там и стой! И жди. А я пока пойду. Вернусь, вернусь…
Князь перекрестился и вышел.
А в гриднице уже сидели, ждали. Князь вошел – они сразу вскочили. Он отмахнулся – они сели вразнобой. Чад, смрад! Объедки на столе! Князь сел, носом повел, поморщился. Игнат схватился прибирать. Князь осмотрелся. Было сразу видно, что здесь ночью даже не ложились. Хвосты поджали, псы! Князь насмешливо спросил:
– Да что вы как на тризне?!
Но все опять молчали. Странно, подумал князь, и уже хотел было спросить, чего это они такие… Как Туча вдруг резко встал и так же резко сказал:
– Митяй повесился!
Вот так! Князь сжал кулаки, замер, невольно прислушался к зверю… Зверь сыто молчал. Ну, значит, так оно и есть: повесился! Да что теперь! Князь тяжело, глухо сказал:
– Сядь!
Туча сел. Опять они молчали. Тогда князь спросил:
– Где? Как он так?
Теперь уже заговорил Горяй:
– А прямо на воротах. Мы здесь сошлись, мы и не знали. А он был там, при воротах. Это как вече порешило их не запирать, он и стоял при них, при открытых. И люди были с ним, посадские. А как и когда он с веревкой управился, того, они говорят, не уследили. Как будто кто им глаза отвел!
– Висит? – хрипло спросил Всеслав.
– Висит.
– И пусть висит. Я так хочу!
Горяй кивнул. И князь еще отметил, что никто не крестится – будто при нем смеют. Вот даже как! Князь зло откашлялся и отодвинул поданную мису. Взял только хлеб и надломил его, и вырвал мякиш. Волк, зло подумал он про себя… И уже попросту, своим обычным голосом спросил:
– А где послы?
– За Черным Плесом, – ответил Горяй.
Князь кивнул, дожевал, старательно утерся. Сидел, смотрел перед собой, на крошки хлеба, думал. Потом, не поднимая головы, сказал:
– Горяй, ты здесь останешься. Ворот не закрывать. Митяя не снимать. А сюда, в терем, никого и ни за чем не впускать! Скажешь: так князь велел. И еще скажешь вот что… Скажешь Любиму! А если он сам не придет, то призовешь его моим велением и скажешь ему: чтобы до среды он, пес… так и скажешь ему: «пес»… чтобы до среды он, пес, всё посчитал и там, под Зовуном, в среду на вече всем сказал, сколько мне и роду моему от града причитается за волоки, за виры, за вес, за рабов – за все. И чтобы срок назвал, когда отдаст!
Князь встал и осмотрел их… И зверь вскочил и зарычал, заклокотал… И строго, будто малым, пригрозил:
– Не то висеть ему, Любиму, там же, на воротах! Приду – спрошу! Шубу, Игнат!
И резко вышел из-за стола, и сразу же пошел к двери. Скрипели половицы. Так снег в Друцке скрипел, вдруг вспомнилось. И дальше сразу же: а когда брат Владимир Мономах сюда навёл бурчевичей, снег тоже, может, и скрипел, да только слышно того не было – визжала Степь, черно было от них, и дрогнули, и побежали все, и ты, князь, побежал, как волк, – волк от волков. Вот то была охота! Вот Святославу бы тогда да на коня, науськивать да загонять… Но не было там Святослава, он уже год, поди, тогда лежал в Чернигове, его за Спасом положили, потом туда и сына его Глеба привезли – от чуди заволоцкой… Скрип половицы, скрип, ступени скрип, двенадцать их, ты повернул, еще двенадцать – снова половицы. Снег на душе, мороз, озяб и не согреться, кровь не бежит, устала кровь… Хром на дверях стоял, открыл. Темно еще…
