Висит! Вот, ничего не видно, тьма кругом, а Митяя ты сразу увидел. Висит Митяй словно Иуда на осине. Вчера, когда шли в Софию, он был с тобой, хмур был, в землю смотрел… И чуял ведь ты это! Да не дочуял. Ты вошел в храм, и он хотел следом войти. Но ты остановил его! Послал к воротам. А если бы вы вместе вошли в храм и вместе там стояли и молились бы… Вот так-то, князь! Слаб человек, и поддержи его – он не оступится. А ты его прогнал – и он висит, как ты того хотел. Рад, князь?! Молчишь! И зверь молчит, чего ему, он теперь сыт, он знает, что хозяин щедр и не оставит зверя своего некормленым…
Князь вздохнул, тяжко сошел с крыльца. Туча легко протопал следом. За ним – степенной чередой – дружинники. Так и пошли: Всеслав, а следом Туча и все прочие. Так и свернули к Лживым. И только уже там, на мостках, Всеслав остановился, обернулся, долго смотрел и морщился, и силился сказать… Да что тут уже было говорить! Поэтому он только поднял руку и перекрестил Митяя. Тяжко вздохнул, отвел глаза и пошел дальше, к реке. Потом стоял на берегу, ждал, когда все усядутся, поставят мачту, парус… И вдруг опять подумалось, что это же в последний раз! Подумалось совсем без горечи. И дальше так же еще: а теперь всё тебе в последний. Нагими мы приходим в этот мир, нагими и уходим. Вот только бы не оступиться. Прошел по сходням, сел, прислонившись спиной к мачте. Махнул рукой. Отчалили. Споро гребли. Светало. Туча сидел напротив и молчал. Дремал… Вдруг встрепенулся и спросил:
– Не зябко, князь?
– Не зябко.
– А то ковром накрыли бы.
– Ковром пока не надо! – усмехнулся князь. – Ковром, это уже когда… Успеете еще, накроете. А ты… Спал нынче?
– Нет. Гуляли. А потом… С Митяем это всё!
Боярин засопел, нахмурился. Какой он нынче мятый! Да все они… Это Митяй всех напугал! Да не Митяй – слова твои, князь-волк, беззубый, дряхлый волк, плешивый. На сани положить, ковром накрыть – и в храм. Так ведь нет! Вон, старец, помнишь, говорил:
– Тебя, Всеслав, в санях везти нельзя, конь не пойдет, конь духа убоится.
А ты ему:
– Какой от меня дух? И что я, на конях не ездил?!
А он:
– Так это, пока ты жив – и дух не слышен. А как помрешь, он и пойдет.
– Дух?
– Дух. Звериный, волчий дух! Вот конь и станет рваться. Глядишь – и обернет тебя. Болтать начнут – мол, знак. Зачем это тебе?!
Ты засмеялся и прогнал его. Сказал:
– Глуп ты, старик!
А вот теперь ты сам стал стариком, сам глуп. И память ничего уже не держит. Так что как бы теперь про это не забыть! Поэтому сойдутся завтра – и надо будет сразу же сказать, чтобы несли на руках, мол, так хочу! Чтобы только на руках, чтобы только сыновья, они не выдадут, снесут, какой бы дух ни шел!..
А бабушку сожгли. И вон ее курган. А там, чуть левей, ты видел Буса. После прибежал к отцу и рассказал, он не поверил…
Но видел ты! И слышал! Да, вот именно! Бус не молчал тогда, а много, жарко говорил! Но ты был мал еще и ничего не понял, вот и сказал, чтобы над тобой потом не смеялись, что ничего не слышал, что Бус просто стоял и смотрел на тебя. Был он тогда во всем белом, и ликом бел, и белые глаза, и губы белые. А говорил он такие слова, каких на свете не бывает, ведь ты знаешь по-еллински и по-варяжски, и фрягов ты слышал, и разных прочих… Но, значит, есть еще слова совсем другие. А может, это был не Бус, а просто ты хотел его увидеть – и увидел, хотел услышать – и услышал, но не понял, и жизнь прошла, а те слова и по сей день звучат в твоих ушах, а что в них скрыто, ты не знаешь, а может, если бы узнал, тогда и жил бы не так, а может, и не жил бы вовсе, а просто подошел бы он к тебе, взял за руку…
А так теперь Она придет. Два дня тебе всего осталось. Спеши, Всеслав! Не забывай: в последний раз идешь на Черный Плес, оступишься – уже не встанешь, не успеешь. А Мономах…
Что Мономах? И что тебе все эти змееныши?! Бьют лишь того, кто ничего не видит, кто ослеп. Василько Теребовльский, он оттого и дался им, что ничего не видел от гордыни, слеп был – и заманили, навалились на него и вынули глаза, слепые глаза вынули! Так же могло быть и с тобой, когда после всего того, что здесь творилось, когда по терему еще змеиный дух стоял…
А как же давно это было! Пришли вы тогда с Едзивиллом и одним махом вышибли киян из Полтеска, и Святополк зайцем скакал к Двине, садился на ладью и кулаком грозил, и лаял грязные слова, а ты в ответ ему смеялся! Это он теперь – великий князь, пришел к Берестью и грозит, сила при нем немалая. А тогда он молод был и глуп, и боязлив… он, правда, и теперь не сильно храбр… и убежал брат Святополк, пропал, и только один его змеиный дух остался. Просто весь терем этим духом провонял! Ты повелел, чтобы всё его добро снесли во двор и там сожгли. А дух по-прежнему стоял! Тогда ты повелел, чтобы обкурили весь терем развей-травой – и обкурили, полегчало. Ты думал: вот и хорошо, затихло наконец, забуду старое, и к ним я больше не ходок, а буду здесь сидеть, свое, исконное, держать, вместе с литвой ходить вниз по Двине и воевать ее, пока до моря не дойду…
