Князь встал и осмотрелся. Все молчали. Грех вспоминать: когда волхв к Глебу подходил, все было точно так же. Но ты, подумалось, не Глеб, Глеб с Ней не виделся и свой предел не знал, а что тебе?! Тебе еще два дня до часа пополудни; иди, Всеслав, Она там, в тереме, осталась и ждет тебя, Она же и хранит – и, значит, если сейчас тебя возьмут, так ведь не зарежут. Ну, глаз лишат, ну, языка… Так ты на этом свете все, что хотел, уже увидел, и все уже сказал, и даже более того… Иди, Всеслав! Вот и невидимый уже берет тебя, ведет – и ты идешь, и гриди перед тобой расступаются, и ты идешь по ковру, это почет великий, брат Мономах не всякому велит стелить ковер, и также далеко не перед всяким его дружинники будут так робко стоять – вон, некоторые даже крестятся! Слаб человек и глуп и слеп, и ты, князь, слеп – а ведь идешь. Вот подошел к шатру… При Рше Изяславов шатер был покраше. Так там, ты не ровняй, был сам великий князь, а здесь простой посол. Кого же Мономах прислал? Кому доверил переклюкать?
Только пустое это! Кто есть, тот есть. Всеслав откинул полог, вошел…
И замер! Вот уж кого не ждал увидеть, так не ждал!
Но и он тебя тоже не ждал! Вскочил… и тотчас просветлел лицом. Он даже засмеялся и воскликнул:
– Брат!
Обнялись вы с ним, облобызались. Потом он сразу же:
– Садись! Садись, Всеслав!
Ибо он очень не любил стоять, уж больно он приземистый, приземистые все такие. Вы сели. Смотрели друг на друга и молчали. И то: ведь сколько лет не виделись! Брат постарел. Он прежде был рудой, кудрявый. И борода уже не та, прежде топорщилась. И кулаки подсохли. Одни глаза такие же большие, удивленные, будто у отрока, а ведь ему уже полста минуло. А говорят, ромеи рано вянут… Да не все! Брат Мономах силен; с таким сойтись…
А вот ты и сошелся. Сидишь, и смотришь на него и улыбаешься, как будто рад ему. А может быть, и вправду рад! Когда ты зряч, тогда чего бояться? Дед брата, Константин, ромейский царь, тоже был рудовлас, и тоже была в нем немалая сила; он мог, руку кому пожав, сломать ее. Да руку что – в горсти железо гнул! И нрав имел веселый. Как-то велел царь Константин устроить такой луг, чтобы там росла высокая, душистая трава, и чтобы стояли на лугу груши и яблони с плодами сочными, и чтобы никто тот луг не охранял, чтобы люди, покусившись на запретное, бежали бы к тем яблоням и грушам… и чтобы под ними разверзалась твердь, и чтобы падали они в искусно скрытый пруд, кричали бы, барахтались – а он бы, царь, за этим наблюдал и тешился. Вот он каков был, братов дед. А мать его была тиха, христолюбива. А младший братов брат…
Пустое это, князь, грех так усопших поминать; брат Мономах перед тобой, кровь царская. Вот честь! Ведь мог посла прислать, и обещал посла – но сам пришел, уважил. Улыбается! Веселый, легкий нрав у Мономаха: устроить луг, сесть и смотреть на тех слепцов, которые, завидев сладкий плод, бегут к нему… Но я, брат, не Василько Теребовльский, волк в волчью яму не полезет, зачем это ему, да и разве он охоч до яблок? Вот если бы…
Не сдержался Всеслав, засмеялся! Засмеялся и Владимир. А отсмеявшись, радостно сказал:
– Как славно! А я уже не чаял с тобой свидеться.
– С чего это?
– Дымы прошли.
– Ну и дымы! А я пришел. И ждал. А ты не вышел.
– Винюсь, брат. Не серчай. Не ждал, воистину не ждал уже! Ведь же Дервян сказал, что тебя звали на вече, что обозлился град до лютости. Вот я и подумал: если пошли дымы, значит, у вас беда. Великая!
Тут Мономах даже перекрестился, а после, помолчав, продолжил:
– Я после ночь не спал. Гадал: может, уйти. Не ждал уже, а так стоял. И вдруг видим – ладья. Твоя! А что тогда дымы? Мы оробели.
Всеслав прищурился, подумал и сказал:
– И ты, как все.
А Мономах:
– Нет, брат, я совсем не о том!
– О чем это «о том»?
– О чем и ты.
Сказал – и глаз не отводил брат Мономах; смотрел, как отрок, ясно, не по-княжьи. Он скользкий, подумал Всеслав, он как налим, его так просто не возьмешь. Да и не надо его брать! Сразу берут только глупцы. И Всеслав широко улыбнулся.
А Мономах сразу опять заговорил – быстро, с нахрапом:
– Что я? И ты, брат, тоже оробел! А то чего ты из ладьи не выходил? И я уже подумал, что это Глеб, твой средний, вместо тебя пришел. А что?! На вече его крикнули, вот он в твоей шапке и пришел…
– А я куда? – зло перебил Всеслав.
– А по тебе дымы! Глеб сел на Полтеске, Глеб и пришел. Вместо тебя.
– И от того ты оробел? Давыда, значит, ждал?
– Тебя я ждал, Всеслав, те-бя! К тебе и шел, тебя и ждал… – и вдруг он, словно спохватившись: – Да что мы это всё! Я гость в Земле твоей, а ты гость в шатре моем. А коли так…
Мономах взял колокольчик, побренчал. Вошел его мечник Богдан.
– Несите! – велел Мономах.
Понесли. И было много яств и было много вин, медов, но ели братья мало, еще меньше пили – всё больше жаловали гридей. Там, между кострами и ладьей, и был почестен стол, шум, гогот, выкрики. В шатре было тихо. Брат Мономах в пирах молчун, нетороплив. Он прежде, чем сказать, семь раз подумает; хитер.
