И вот до этой самой встречи всё было точно так, как ты еще зимой загадывал: стол был накрыт, и были званы братья, и вот она, дичина, на столе, а вот и засапожный нож, берите, режьте, а я пока повременю, ибо кто я такой, я изгой, сперва великие князья пусть режут, а после, если что останется…
Да кровь есть кровь! Два брата съехались, сошлись две рати, встали, взвыли рога – и в седла! Один от тех, один от сех, погнали, сшиб… лись? Нет, не сшиблись – съехались, сошли с коней… Вдруг младший на колени пал и стал просить у старшего прощения, и старший зло отринул, взял брата за руку, поднял с колен – и обнялись они, облобызались, вместе вернулись в Киев, и Всеволодов сын Владимир туда же поспешил – на пир. А ты за ним уже не побежал, не догонял и не грозил – стоял. Противно было, горько, гадко! Так и ушел тогда Владимир Всеволодович в Киев; там Изяслав, великий князь, воссев на Отнем Месте, Русь поделил по лествичному праву: он сам, как старший, – в Киеве и Турове, а брат его, раскаявшийся Всеволод, – в Чернигове, а старший Изяславич, Святополк, пойдет на Новгород, а младший, Ярополк Изяславич, – на Волынь, а племяннику Владимиру придать Переяславль… А прочим всем племянникам, отродью Святославову, – и знать их не хочу! – праздно сидеть, без мест. Так оно, как повелел тогда великий князь, и было, ссадили Святославичей.
А о тебе, Всеслав, и вовсе речи не было, ни доброй, ни худой; пробегал волком от зимы до лета и думал, что себе добычу загонял, ан нет! Брат Изяслав сел в Киеве, молчит, и того тайного гонца между вами будто бы и не было, и будто бы Смоленск тебе никогда не сулили. И то: да как теперь сулить, когда Смоленск, как и Переяславль, под Мономахом, под ромеичем, племянником любимым… Уже любимым – да! Вот до чего хитер ромеич! А ты сиди, где и сидел, и не ропщи, и радуйся уже тому, что о тебе забыли, а то, вон, осерчав, ссадили Святославичей, а ты пока еще сидишь. Да, и вот что еще хорошо: что у тебя ума хватило меча не обнажать, дружину сохранить, ибо скоро она тебе ой как пригодится! И еще благо, что ты в Новгород на крики не пошел, не замарался и, значит, перед Богом чист. А был бы ты еще умней, так не держал бы Мономаха – и тогда пошел бы он вместе с отцом на Изяслава, и вот тогда, силу почуявши, сошлись бы они и сразились! Вот был бы пир! И кто бы живым с того пира ушел, это Полтеску не важно, а важно, что дичину резали нещадно…
А так ты только сам себя нещадно переклюкал. Слеп был и глуп. Это потом уже, когда поднялся Ярополк, ты поумнел и говорил: зачем идти, ноги сбивать, мечи тупить, когда я, лежа на печи, всех порешу! Так оно тогда и было бы, когда бы не Давыд. Давыд не волк; слаб человек, нет у него чутья звериного…
Всеслав принюхался и быстро поднял голову, и так же быстро осмотрелся…
Нахмурился и снова лег. Потому что всё было по-старому: свои стояли здесь, посольские стояли там. А посол из шатра не казался. И Дервяна тоже нигде не было видно. А солнце еще выше поднялось. Князь от него зажмурился. Да что это, подумал князь, какие же это послы?! Это как будто опять началось! Тихо в лесу, земля сырая. Туман упал. А ты лежишь среди корней, весь сжался; нож изготовил, думаешь: ну, подойди, ну, только подойди! Но вокруг тишина. И вдруг шаги: ш-шух, ш-шух…
И тут и впрямь послышались шаги! Князь снова поднял голову, еще раз посмотрел на берег…
И чуть было не перекрестился! И то: он увидел Дервяна! Дервян как ни в чем не бывало шел от шатра к ладье. Шел по ковру. И еще даже щурился – это ему река в глаза блестела. И это очень хорошо, подумал князь. Боярин косо оглянулся – князь кивнул…
А Дервян подошел совсем близко. Вот уже гриди перед ним расступились. Вот он еще шагнул… Одни сомкнулись, а другие навалились на него! Дервян и охнуть не успел, как его уже скрутили.
Только тогда князь встал, сошел с ладьи, неспешно подошел к нему, склонился над ним и спросил:
– Так что же ты, сокол? Я жду тебя, пожду, а ты где болтался? Ну, отвечай!
Дервян молчал. Губы кусал, пытался отвернуться – чтобы не смотреть князю в глаза.
А те, возле шатра, стояли изготовившись. Но к ладье не бежали, робели. Князь опять повернулся к Дервяну и строго спросил:
– Ты что, не узнаешь?
Он дернулся. Его ударили! Теперь он лежал смирно, смотрел во все глаза, потом спросил не своим голосом:
– Князь, ты?
– А то не видишь, пес! – строго ответил князь и так же строго усмехнулся. После спросил: – А что у них?
Дервян опять задергался и скоро-скоро отвечал:
– Там чисто, господарь! Там чисто!
– А что еще?
– Крест целовал! Молчу! Но – чисто, чисто! – и он зажмурился, и губы закусил; его теперь хоть режь, он ничего не скажет, – Дервян и есть Дервян…
