Но если видно, что хитер, то разве это хитрость, думал, глядя на него, Всеслав. Хитер был дядя Переклюка, который много говорил, любого мог заговорить, а после станешь вспоминать – нет ничего, одни слова. А этот, как купец прижимистый, бросает на весы по зернышку, по зернышку. Он и теперь в речах нескор – уже только на третьей перемене опять спросил про вече. Всеслав, не вынимая куска изо рта, насмешливо ответил, что чернь есть чернь, сперва дай черни покричать, не унимай, а там уже свое бери – когда они устанут. И взял, спросил брат Мономах. И взял, ответил брат Всеслав, один всё взял, мечей не обнажали. А что тогда дымы? А сыновей зову: положим Полтеск вдоль по лавке и, оборвав Зовун, его же языком и выбьем из них дурь эту, то бишь волю!
Сказал – и засмеялся брат Всеслав, пожал плечами Мономах, но тоже засмеялся – криво. Но вдруг Всеслав спросил:
– А что Давыд? Передавал поклон?
– Давыд? Который? – удивился Мономах.
– Мой, а какой еще? Всеславич, сын, – тихо сказал Всеслав. – Ты ж по Двине шел, брат, и, значит, Витьбеск миновал. Вчера? Или когда?
– Позавчера, – ответил Мономах, не опуская глаз. – Но сына твоего не видел. Мы скоро шли. И я… без шапки был. И при весле. Зачем всем знать, что это Мономах идет? Ведь я шел не к ним, а к тебе. За здравие!
Он поднял рог. Так, гневно подумал Всеслав, вот как оно! А ты, князь, о Митяе сокрушался! Пей, князь, в последний раз ты с Мономахом пьешь за свое здравие. И за его. И за Давыдово… Выпил Всеслав. Крякнул, утерся и сказал:
– Ну, не видал, так не видал. Теперь опять не встретитесь – он берегом пойдет. А может, и идет уже.
Вздохнул Всеслав. А ведь и впрямь, подумалось, Давыд уже идет. И Глеб идет. И Борис. И Ростислав. Пир кончился, чаши стоят пустые. Сейчас их приберут, оставят вас одних, и Мономах тогда скажет, зачем он явился… Да только слушать про это уже не хотелось. Но и вставать было нельзя – не в честь. Вот и сидел Всеслав, молчал. Молчал и Мономах. На берегу шумели. А солнце уже склонилось за полдень. Час пополудни, невольно подумал Всеслав и поморщился. Пришел Богдан, стал прибирать. Князья молчали. А Витьбеск, говоришь, вспомнил Всеслав, ты так прошел, не открывался…
Устал! Ох-х, как устал ты, князь! Прилечь хотелось. Но и такое на ряду не в честь – и Всеслав не ложился. Да и чего уже! Еще два дня, подумалось, перетерпеть, а там уже и належишься…
Богдан ушел. Князья по-прежнему молчали. Вдруг Мономах сказал:
– На Степь иду.
Всеслав кивнул; на Степь, да, это хорошо…
А Мономах опять – и уже громче:
– На Степь, Всеслав!
– Бог в помощь.
– Так я ведь и тебя зову!
– Меня?!
Он сразу даже не поверил; подумал, что ослышался. Но Мономах опять сказал:
– Тебя, Всеслав. И сыновей твоих.
Ну вот и встретил ты посла, услышал, гневно подумал Всеслав. И ради этих слов ты перед Ней в ногах валялся, дни выпрашивал, рвал оберег! Вот уж воистину: в свой срок уйди, иначе худо будет. Вот как теперь – на Степь! Всеслав и Мономах – и заодин?! Всеслав недобро хмыкнул и спросил:
– А жечь кого будем, бурчевичей? На Боняка пойдем?
Но Мономах не улыбнулся – лишь кивнул:
– И на бурчевичей. На Боняка. На всех. Всей Русью на всю Степь!
Всеслав, откашлявшись, задумчиво сказал:
– На всю могу. А на бурчевичей никак. На Боняка совсем никак. Он волк, я волк. А волки между собой дружны.
– Брат! Не глумись!
– А я и не глумлюсь. Я говорю как есть. Ведь волк Боняк?
– Ну, волк.
– А я?
– А ты мне брат.
– Пусть брат. Но волк? Молчишь? Ну и молчи! А я ведь же знаю, отчего ты в шатре затаился, не вышел. Ты не по Глебу заробел…
Всеслав запнулся, замолчал. Мономах удивленно спросил:
– А по кому?
Всеслав посмотрел на него и подумал: и вправду налим! Не улыбнется и не встрепенется. Сам первым не пойдет, а сядет, затаится, и будет ждать, смотреть на луг, на ту траву высокую да яблони и груши, на ветви, до земли склоненные, на сочные плоды: слепцы, хватайте!.. Но я, брат Мономах, так слеп, что даже тех плодов уже не вижу. Вот и сижу пень пнем, да и куда спешить, чего желать? Мне Место Отнее давно уже не снится, а вот тебе, поди…
Вдруг зверь зевнул! И сразу же затих. Пусть так! Всеслав огладил бороду, сказал задумчиво:
– На Степь! Ты, брат, пойдешь. И Святополк, великий князь. И Святославичи, все трое: Давыд, Ярослав и Олег. Ведь и Олег, так, брат? Вот вас уже пятеро. Сила какая! Зачем же с нами, полочанами, славу делить?!
– Я, брат, не для того…
– Постой, постой! Ведь вас не пятеро, а больше будет. Пойдет еще один Давыд, сын Игорев, внук Ярославов, его чуть не забыл. Его ведь тоже призовете. И что с того, что он Васильку ослепил, но он ведь свой, он корня Ярославова; взять и его с собой!
– Я…
– Помню, помню! Кто же о тех твоих скорбных словах не слышал?! И ведь, брат, так оно и есть: того, что Игорев Давыд содеял, еще воистину вовек на Руси не было. Но кровь есть кровь, родная кровь заговорила, и ты простил его, и все его простили, а вот теперь вместе на Степь пойдете. Да и Василько того не увидит, Василько слеп, пусть плачет по глазам своим. Да и кто он, Василько? Изгой! Это тогда он страшен был, с глазами, а нынче кто его, слепого, убоится?!
