И замолчал Всеслав, смотрел на Мономаха, ждал. Но не дождался. Брат Мономах лишь улыбнулся, а отвечать не стал. Пусть так! Всеслав опять заговорил:
– Ну вот, с этим Давыдом вас уже шестеро. Но если он с вами пойдет, то ни Васильку, ни Володаря вам уже не дозваться. Жаль, потеряли Ростиславичей… Но Русь, брат Владимир, обширна! Есть на Руси еще и Ярополчичи – это Ярослав и Вячеслав; брат Ярослав в Берестье, брат Вячеслав в Городне. Их тоже призовете. Так?
– Так… да не так, – сказал, подумав, Мономах. – Не будет с нами Ярослава. Ибо Берестье держит Святополк, а Ярослав Ярополчич сел там самочинно. И посему не князь он, этот Ярослав.
– А Вячеслав Ярополчич в Городне, он как?!
– А Вячеслава Ярополчича брат мой великий князь Святополк Изяславич помиловал и жаловал ему Городню. И Вячеслав пойдет с нами на Степь.
– А отчего такая честь? – будто бы удивился Всеслав. – Не оттого ли, что он, Вячеслав, снесясь с великим князем, посулился предать родного брата своего Ярослава? И чем тогда великий князь чище Давыда окаянного? Тот нож меж братьями бросил – и этот. Ты растолкуй мне. Стар я стал и ничего уже не понимаю; слеп, как Василько Теребовльский!
– Слеп! – засмеялся Мономах. – Стар! Слаб! Оно и видно. Вон, вече усмирил. Один!
– Один, – кивнул Всеслав. – Слепой. Зачем волку глаза? Был бы у волка нюх. А нюх, он еще есть. И поэтому не зови меня вместе с Давыдом; уж больно он смердит, Давыд, мне рядом с ним будет невмочь. Так и скажи ему, когда на Степь пойдете… Да ведь не скажешь, убоишься. И не Давыда убоишься, нет, а сам знаешь чего! Ведь так?
– Так, – кивнул Мономах, усмехнулся. – Ведь… как ты это говоришь? Да! Говоришь: «Слаб человек!»
– Воистину. А как по твоей присказке? А? «Господи помилуй!»
– Не заносись, Всеслав!
– А я не заношусь! Я…
Нет, сдержался. А зверь так за язык тебя и дергал: скажи, Всеслав, скажи! Какая теперь Степь, какой теперь поход, когда брат Ярослав тобой предупрежден, в ляхи бежит, а к лету он вернётся не один – и вот тогда будет вам Степь, такая Степь, змееныши!..
Вот только ты, Всеслав, ничего этого уже не увидишь. Да ты и сейчас уже почти что ничего не видишь – темно стало в глазах. Ночь, бурелом кругом. Идешь на ощупь – сюда, теперь сюда, коряга под ногой, переступил через нее – и в мох; мох мягкий, чавкает… И думаешь: я столько раз здесь ходил и всегда проходил, я и теперь пройду. Это другие вязнут, тонут, а я хитер, меня не проведешь. Вот эта кочка хороша, ступил – и она меня держит. И эта держит. И эта…
Нет, Господи, не я это тону! Дошел Угрим, всё Ярославу обсказал, и Ярослав ему поверил и бежал, а Святополк замешкался и не перехватил его – ибо Неклюд наговорил, что вышел ты, скоро идешь, легко, вот-вот дойдешь до Киева… Нет! На Берестье кинешься!..
А ведь тону я, Господи! Кричу!..
…А Мономах сидит и смотрит и не улыбнется… Но чуешь, что не от него придет эта беда; он, Мономах, христолюбив и кроток, он, если в храм войдет и пение услышит, так сразу до слез умиляется. А в пост поклонов бьет – не счесть, а посему топить не будет, но зато… Пресвятый Боже! Коль дал ты мне узреть сей свет, так хоть на миг открой…
Нет, тьма кругом! И впрямь ты слеп, Всеслав. И волк ты, зверь. И Мономах такой же зверь. И он тоже слеп. Вся Русь слепа. А над Васильком насмехаются. И Ярославу, если Святополк его настигнет, тоже будет глаз не уберечь! А ты, Всеслав, молчи. Град Полтеск твой и волоки твои; идут купцы по волокам – и платят, войско пойдет – пусть войско тоже платит. А не заплатят – сам придешь, а то и наведешь на них литву. Вон сколько расплодилось их, змеенышей, – не перечесть и не упомнить. Грызутся меж собой и пусть себе грызутся, и что тебе тот Игорев Давыд, и что тебе тот Ярослав; ну, брат он Глебовой, ну, зять тебе, так ведь же зять, а не родная кровь!..
– Брат! – вдруг окликнул Мономах. – Ты слышишь меня, брат?
Слышу, гневно подумал Всеслав, не глухой я, а жаль! И, нехорошо усмехнувшись, сказал:
– А пусть и брат. Но и Василько тебе брат. И тот, который ослепил его, он тоже тебе брат. Так, брат?!
И зубы сжал. Щеку свело. Глаз бешено задергался. Еще немного, и свалил бы его зверь!..
Но Мономах:
– Дай руку, брат!
Тихо сказал брат Мономах, Всеслав едва его расслышал… А руку почти сразу протянул! Зачем он так, он сам того не знал; ложь все это, нет правды на Руси и не было и никогда не будет… А руку дал! Мономах ее взял и сказал:
– Всеслав, я не на Степь тебя зову – на Русь. И не на брань – на ряд. А будет после ряда Степь или не будет, разве это так важно? Свеча бы не погасла, брат, вот о чем я пекусь.
– Свеча? – переспросил Всеслав.
– Да, свеча, – повторил Мономах. – Будет она гореть – и будет Русь, а будет Русь – мы будем. Наши дети. Вот ты кричал: мы Рогволожьи внуки, мы исконные, а вы змееныши, вы Ингигердичи, находники! Нет, брат, это не так. Ибо и ты, и я, и Святополк, и Святославичи, и Ростиславичи, и Ярополчичи, вся Русь – Рогнедичи. И значит, все мы, брат, от Рогволода. И от Буса.
Вот даже как! Всеслав аж почернел! Резко выдернул руку, прищурился. Спросил:
– А не от Рюрика?
