Нет! Вот же навяжется, гневно подумал князь и поплотнее запахнулся в шубу. Но всё равно знобило, даже еще крепче. А что, еще гневливее подумалось, им, кощунам, чего?! Здесь их земля, вон как землей разит, и что им ты, и что им крест – и без креста им мед, и без тебя. А вот зато тебе без них никак не обойтись! Подумав так, князь повернулся к Хворостеню. Хворостень стоял неподалеку, ждал. А своих всех он уже отослал, все его сидели у костров. Значит, сердито подумал князь, вот оно теперь как! Ну и ладно! И, усмехнувшись, поманил рукой боярина. Тот подошел. Князь ему тихо сказал:
– А я и вправду знал, что ты придешь. И думал: это хорошо, мне можно спокойно ехать. Потому что при тебе Любим сюда не сунется. И я поехал. И Любим не сунулся. Я это еще утром знал! И вот что я еще знал… Нет, уже чуял! Что ты не ко мне идешь, а на дымы. Ведь так?
– Князь!
– Да, боярин, на дымы. Но я же на это не гневаюсь. Ты же мог на эти же дымы и не сюда, а к Любиму пойти. Но ты пошел ко мне. А почему ко мне, я это тоже знаю. Веришь?
Боярин даже отшатнулся, помертвел. Да, это тебе не зима, гневно подумал князь. Тогда, зимой, Иона, повстречав тебя, грозил: «Гореть тебе, кощун, всем вам гореть, а святый крест неколебим!» А ты как шел, так и пошел, даже не глянул на него, к себе пришел и пировал с такими же, как ты. Иона же, придя домой, как перед божницей встал, так сразу и упал. И слух пошел, что кощуны сильней креста, град зашатался, стали поминать Перуна, Велеса, и бегать на курганы. Иона им грозил…
А не надо грозить! А зачем?! Зверь зверя встретил и принюхался. Зверь – волк, зверь – пес… Вдруг князь быстро сказал:
– Да, на дымы ты шел. И если бы только на них. Ведь приманил-таки тебя!
– Кто?
– Ростислав Всеславьич. Давно вы с ним пересылаетесь, я знаю! А после стало тебе боязно, вон, даже на село ушел. А после прибежал-таки! Решился!
– Князь! На что?!
– Все на то же. Все знаю. Но… Вот молчу пока!
Боярин головой повел, сглотнул слюну – пес, он есть пес! – и осторожно спросил:
– А… почему молчишь?
– А потому, что все в руце Его. Как пожелает, так оно и будет. Поверь, хоть ты и без креста.
– …А ты?
Князь не ответил, тихо засмеялся. А после, помрачнев, сказал:
– И хоть дымы и не по мне… но будет и огонь. Великие дела в среду содеются.
– Князь!..
– Князь я, князь. Но слаб и немощен. Пойду. А ты… смотри!
Князь развернулся и пошел. Перекрестился на Софию. А младший сын твой Ростислав, как донесли тебе, тот кричал на пиру: «Что мне крест? Я на земле стою! Своей земле!» И завтра он придет. Хворостень станет с ним заодин. Горяй станет за Глеба. Туча за Бориса. А за Давыда, старшего…
Нет, князь, причудилось, не может того быть, он не таков, Давыд, чтобы с Мономахом вдруг снюхаться!
Хотя все в руце Божьей! Князь поднялся на крыльцо, еще раз мельком глянул на Митяя, на Софию…
Князь вошел в терем, перед ним посторонились, но кто это был, он не видел. Темно в сенях, он сам так повелел, сам говорил: «Чтоб ночью была ночь». Поэтому теперь в кромешной тьме князь прошел дальше, к лестнице, и начал подниматься, а на седьмой ступени, как всегда, перекрестился. Семь – вот твое число, подумалось, семь куполов, семь дней, седмь помазков тебе!
А в гриднице…
Игнат стоял спиной к двери и на шаги не повернулся. Святоша. Тьфу! Князь сердито сказал:
– Нагар сними. Коптит.
Игнат прошел боком и снял. После опять повернулся спиной. А на столе уже остыло. Князь сел, взял ложку, повертел ее. Игнат, казалось, не дышал.
– Сядь! – гневно сказал князь. – Сядь! Князь велит.
Он сел.
– И на меня смотри!
Смотрел.
– Вот то-то же.
Князь взялся есть. Брал кашу, стряхивал и снова набирал, глотал – колом стояла; липкая, холодная. Вот каково, гневно подумалось. В Степи земля сейчас такая же, как то, что ты мне сварил. И там земли этой!.. Щедр Мономах, он окормить горазд. Тьфу! Выплюнул, ложку поднял, примерился…
Игнат зажмурился…
