А ты как будто того не расслышал, ты словно пьян был, как и он. Ты даже бровью тогда не повел, а наливал ему и наливал, поддакивал. И то, как не подлить; ведь он даже с тобой… Даже! А больше ничего не сказано. Но вот же каково оно, это коротенькое слово «даже»! Да если бы он полоснул тебя ножом, и то бы тебе было легче, чем «даже». Но ты смеялся, пил, и весел был, и лик твой был открыт и чист… А зверь в душе твоей метался, топотал, цепь рвал, кричал: «Убей его! Убей!» Но ты сидел, ногтями впившись в стол, смотрел на Ярополка, думал: может, он и прав – ты волк. Да и вся Русь так говорит: ты волк. Там, правда, и другое говорят. Что будто это ты и накликал полову. И Святослава уморил опять же ты. И Нежатина Нива – твоя, ибо это ты Бориса надоумил. А что Коснячко был при нем, так, значит, и Коснячку – ты. А вот сказать бы, думал ты тогда…
И тут же думал: а зачем? Лежит Борис неприбранный, а рядом с ним лежит Коснячко, и мертвые сраму не имут. Да и быльем все поросло, с тех пор прошло уже семь лет, зачем теперь о Ниве вспоминать? А о себе зачем? Уже иные поднялись, и не чета они тебе, да и Борису не чета – они куда свирепее! И смута на Руси теперь куда свирепей прежних. Вот и пришел брат Ярополк к тебе – даже к тебе! – и ест твой хлеб, князь-волк, и пьет твое вино, кощун, и дочь свою за сына твоего, за Глеба сватает. Он думает, что, породнившись с ним, ты заодин с ним выступишь – на Туров. Но почему, ты думал, глядя на него, нужно идти на Туров? Град Туров был дан не тебе, Ярополк, но сироте, Давыду, Игореву сыну, чтоб сирота Русь не мутил. А ты ссадил его! И Всеволод, великий князь, смолчал. Да Давыд не смолчал! И на тебя пошел, а ты его побил, а он опять пошел – да не один уже, а с ним пошел и Всеволод, и Мономах… Вот и грызитесь, русь, а я-то здесь при чем? Мы, полочане, сами по себе; довольно, находились мы, и Киев мне давно не снится. А породниться – это дело доброе. Вы по рукам ударили.
А после целовали крест! Ты не хотел того, но так от дедов и от прадедов заведено – и целовал. Назавтра Ярополк уехал. А после бил их Ярополк, и били они Ярополка, он бегал в ляхи, ляхов наводил – и снова бил, и сам был бит…
А ты сидел на Полтеске и ждал, ты и подмогу Ярополку обещал, да не давал пока…
Но зато ты его не предавал! Это другие свата предали – отродье Ростиславово: Василько, он тогда еще был зряч, и братья его старшие, Рюрик и Володарь. Вот кто были предатели, вот кто зачинщики! Брат Ярополк их взял когда-то, несмышленышей, пригрел и выкормил и воспитал в дому своем, как родных сыновей…
И они же его и уели! А кто-то говорил, что не они, но Мономах. А кто-то – будто Всеволод. А кто-то – что Давыд, сын Игорев, изгой. А кто-то на тебя указывал…
Никто! И ничего не знает! А было тогда так, что Ярополк замирился-таки с Мономахом и Мономах ушел в Киев, к отцу. Давыд же затворился в Луцке и молчал. Одни только Ростиславичи ярились, ибо Волынь, кричали Ростиславичи, их отчина – и они от нее не отступятся! И вышел Ярополк из града своего, шел на Звенигород, рать шла за ним, а сам он на возу лежал, он без кольчуги был, его накрыли шубой – он заснул, и отрок его Радко так потом рассказывал: «Спал князь, мы рядом ехали, я и Нерядец, и молчали, а грязь была, дорога вся разбитая, вот чую я – подпруга ослабела, хотел остановиться… вдруг вижу: Нерядец меч хватает – и бьет его в грудь! князь вскинулся и захрипел, а он его еще! еще! бил молча, не кричал, а после стеганул коня – и в ночь! И сразу как сквозь землю провалился!»
Так и ушел Нерядец, бывший сватов отрок, пропал во тьме, а после, уже по весне, его, так говорят, видали в Перемышле, у Рюрика, у старшего из Ростиславичей. Но то весной уже! И так всегда: как снег сойдет, так все и открывается, и даже кости по весне белей – ибо земля черна.
Угрим же Глебову привез к тебе еще зимой, в Крещенье, в самые морозы. И не было на нем лица, бел был Угрим, глаза его были пусты, ведь понимал Угрим: мир праху Ярополкову, оттуда не являются, и что с того, что сватались, что целовали крест, – но Ярополка нет, и нет того креста, и подрубилась лествица, и сыновья его теперь изгои, а дочь его – и не изгой даже, а так…
