Да кабы так! Ты многое бы дал за это! Так нет! Вон сколько уже лет прошло и сколько было с той поры и видано и перевидано, но как тогда она – еще не Глебова, совсем тогда никто – стояла на коленях у печи, этого не забыть! Такую ты ее и унесешь с собой Туда. Ибо никто – даже родной отец и родной брат – никто так крепко не держал тебя, как Глебова. И держит. Не отпустит. А почему? Потому что не дал тебе Бог дочерей. Дал только Глебову. И вот теперь хоть плачь, хоть смейся. Кротка она, тиха, и вовек слова поперек не скажет, а ведь при ней ты и постишься, и сдержан на язык, и судишь праведно, и милостив к гостям. Все те, кто это знает, идут к тебе тогда, когда она сюда является, выходит и садится на крыльце в той самой шубе белых соболей. Ты этой шубой одарил ее в тот день, когда прибыл гонец от Глеба и передал его слова: «Быть так, как крест велит; она – моя, отец». Ты вышел к ней, она стояла и смотрела на тебя, ждала свою судьбу, она ведь ничего еще не знала, а ты, как раб, вдруг оробел, велел подать, Игнат подал – и ты накинул шубу белую на плечи ее слабые, сиротские, мех заструился, засверкал, и просветлела Глебова, чуть слышно прошептала: «Господи, жива!» И… Поддержал ты ее, дочь свою, не дал ей упасть, и закричал Игнат, и набежали служки, девки, бабы – их тогда еще был полный терем, – к ней кинулись, а ты стоял вон там, возле печи, нем был, не знал, кому молиться, и ждал, охолодев, что вот сейчас проснется зверь и захохочет, завизжит… Но, слава Тебе, Господи, зверь не проснулся – и ожила она, глаза раскрылись, щеки зарумянились, вот только на губах кровинки не было…
И ты встал перед ней на колени. Вот сколько было их, грехов да черных дум, что ты не смог их удержать, не устоял! А сколько было от нее, от Глебовой, тепла и света, и как легко было при ней, и зверь при ней не ел… И так всегда было потом: она приедет – зверь замрет и затаится, ты становишься кроток и весел, и Глеб, глядя на то, говаривал… когда Давыда рядом не было… Да, Глеб говаривал: «Вот видишь, как всё ко двору пришлось: и Ярополковы слова и крестоцелование твое!» Глуп Глеб! И слеп, как все. Что тебе свет, когда жизнь наша – тьма, в которой мы обречены блуждать, грешить, а после каяться и вновь грешить – во тьме! А что слова и крестоцелование? Слова – веревка, и веревкой душат, а целовать… так и Иуда целовал, а меч – он тот же крест, и доля княжья – быть распятым на мече, от веку было так и так будет до веку, вот почему князь – настоящий князь! – не свет ищет, но меч, и не должно быть у него ни братьев, ни друзей, ни…
Дочерей, Всеслав. Прав Мономах – давно бы ты ушел, забыл бы Русь, если б не Глебова. А так ты все цепляешься, ибо – признайся хоть сейчас! – ты все еще надеешься. Не на себя уже – на них, ведь для того ты и женил его… Прав Мономах! Родился на Руси и на Руси умрешь, хоть сам не русь, но держит тебя Глебова – такая маленькая, слабая и кроткая, – но зверь, с которым самому тебе не сладить, при ней всегда молчит…
Зверь! Х-ха! Рванул! Взгрыз! Впился! Заревел! И – кровь в глазах! Вмиг скрючило тебя! Подкинуло! Гром! Блеск!..
Князь очнулся. Медленно открыл глаза…
И тяжело вздохнул. И так же тяжело подумал: нет, жив пока. Но головы не повернуть, рта не раскрыть. Лежишь, как пес побитый, под столом. Ночь, тьма, все спят. Спит и Любим. Митяй висит. А что Она? Она не подойдет, не пособит, не заберет тебя – ведь не среда еще. Вот так, князь, и лежи себе, жди часа своего, ибо не встать уже тебе и не позвать – нет сил. Пресвятый Боже! Вот весь я пред тобой, я наг, слеп я, червь, смрад – а не раскаялся и не унял себя, я все еще надеюсь, исхитряюсь, и гневом полон я, и ничего я не боюсь – ни их суда, ни Твоего; прости мя, Господи, но кто они и кто даже Иона, раб Твой, а мой владыка… и кто… свят, свят!.. и кто Никифор, Господи? Он что, Никифор, впрямь митрополит, он что, священнейший? Он что, ходил в Царьград и патриарх его признал? Нет ведь! Он… Как и я! Он… Знаешь ведь Ты, Господи, как был тот Никифор посажен – хищницки! Когда Ефрем преставился, брат мой великий князь, князь-мытарь Святополк своею волею, своим хотением тогда всё и решил, ибо милее прочих был ему Никифор, враг мой и враг земли моей – и оттого он и избрал его, он – не епископы, епископы лишь покорились брату моему, перечить не осмелились – и возвели Никифора, и вот теперь Никифор наш священнейший, он вседержитель и опора веры, он наш митрополит; вот каковы дела творятся на Руси, Пресвятый Боже! И если то творится и не наказуется, то как тут, Господи, быть кротким мне и как не замышлять на брата своего, на Святополка, и как не стать за Ярослава Ярополчича против того, кто надругался надо всем?! И вот лежу я, Господи, как пес, так, может, и умру без покаяния – пусть так, ибо на все Твоя воля и промысел Твой, – но Святополку я не покорюсь, Никифора митрополитом не признаю, перед вечем не склонюсь… Ибо еще у меня, Господи, есть день, а там еще полдня, и верю, Господи, что не оставишь Ты меня, поднимешь Ты меня с колен, дашь в руки меч…
Ох-х, душит как! Ох-х, жар!.. Скосил глаза…
