Князь бить не стал, а только усмехнулся. Дальше ел. Вспомнился отец, как он однажды сказал: «Все есть земля, и мы с тобой – земля, из земли мы приходим и в землю уходим, и если землю чуешь, то, значит, и пора уже туда, значит, она зовет». Ты побелел тогда. Он засмеялся и сказал: «Чего бояться? Зовет – и это хорошо. Вот если принимать не станет – вот тогда беда. Так что как будет она тебя звать, так знай, что это я тебя зову, и дед твой, прадед… все, от Буса начиная». И вот уже зовет, подумалось. А этот зверем смотрит! Амбары пожалел. «Грешно при храме стражу ставить» – так скажет, если у него спросить. А прятать в храме то, что не твое, – это не грех? А прикрываться словом Божьим? А если говорят тебе «отдай», а ты глумишься – это что? А то, что сам грешишь и меня в грех ввергаешь. Ждет пес Любим, что я, осатанев от его дерзости, меч обнажу. Только зачем мне это? И так грехов на мне – не перечесть, придет среда, взвалю я их… А этот грех уже не унести, он сыновьям останется, на них падет; сойдется люд и станет у них спрашивать: «Зачем жгли град, он что, не ваш?!» И что им тогда отвечать? Вот так-то, пес Любим! А посему кидайся, лай до хрипоты – я все стерплю, правда при мне, и я с ней на вече приду, а ты, амбарами придавленный, – ты не придешь, но приползешь, и будет все по уговору, ибо увидят все – князь слова не нарушил, ворота не закрыл, мир сохранил, и, значит, правда с ним, а не с тобой, Любим, и, значит, князь…
Нет, этак подавиться можно! Князь отодвинул мису и сказал:
– Иди отдай ему.
– Кому это?
– Ему. Под печь.
Игнат не шелохнулся. Князь помрачнел, сказал:
– Ты что это, не слышишь?!
– Да, не слышу, – тихо, но твердо ответил Игнат. – Устал я, князь, такое слушать. Мало того, что ты сам словно бес, так теперь еще хочешь, чтобы и я туда же!
– Устал? – сердито спросил князь. – Так отдохни, Игнат. Иди!
Игнат встал. Князь сказал:
– Совсем иди. Устал, так уходи, ты мне усталый не нужен. Совсем уходи. И не трясись! Никто тебя не тронет, не позволю. Иди, пожитки собирай. И серебра дам, и земли; построишься. А хочешь, так велю – и женят. Хочешь?
Игнат молчал, смотрел прямо в глаза, как будто что-то может высмотреть… После сказал:
– А ты и впрямь не человек. Волк ты!
– Да, волк, – кивнул князь. – Сам знаю. И бес я, сатана. Зачем же ты сатане служишь? Грех это. Смертный грех! Вот я и говорю: иди, душу спасай. Чего стоишь?
– А ведь уйду!
– Иди. Вот только это убери, – и князь кивнул на кашу. – Землей разит! И… книгу принеси. Читать хочу.
– Князь, шел бы, лег. Лица на тебе нет.
– Нет – и не надо.
Игнат вздохнул, ушел, принес книгу и положил ее перед князем на стол. А к мисе даже не притронулся. Сказал:
– Ночь. Спать хочу. Окликнешь, если что.
– Нет! – зло сказал князь. – Как я сказал, так будет! Сойдешь в подклеть, возьмешь, что пожелаешь. А хоть и все бери! И уходи. Совсем! Ключи отдашь Бажену… Чего стоишь?! Убью! – и князь вскочил…
И отступил Игнат, и руку поднял, и персты уже сложил… да опустил – не осенил тебя. И, сгорбившись, пошел из гридницы.
Ну, вот и все, подумалось. Ушел Игнат! А завтра сыновья сойдутся, завтра Бажен будет служить; он глуп, еще глупей Игната. А ты, князь, – волк; ночь, тьма кругом, что по углам – не видно, здесь только и светло, здесь только ты да книга. Сидишь как волхв, кощун, и книга у тебя кощунная, про некрещеных писана. Открыть ее? Зачем? Ты и так ее всю знаешь, вон затрепал как, зачитал. Царь македонский Александр был не Филиппов сын, но Нектонавов. От Нектонава он и получил ту силу и ту мудрость, которыми и по сей день умы наши смущаются. Был Нектонав владыкою египетским, и был он телом немощен, и рати совсем не имел – но всех побил! Он делал этот так. Лишь только узнавал о том, что ополчились на него враги, так сразу облачался в ризы сатанинские и запирался в потаенной горнице, брал воду из заветного источника, лил ее в медную лохань, а после в ту лохань бросал вощаных человечков, которые словно живые корчились, а он, тот Нектонав, топил их посохом и приговаривал… И тотчас умерщвлялись те, кто шел в тот день войной на Нектонава! И так он долго властвовал, тот Нектонав, пока не отвернулись от него силы поганские, ибо всему на этом свете есть предел, и устрашился Нектонав и убежал за море, в Пеллу македонскую, и там, взяв себе облик…
Тьфу! Зачем тебе всё это, князь? Не Александр ты, не волхв египетский, даже не волк – ложь это все. Стефан тебя благословлял, потом Антоний. Да если бы ты волком был, то разве бы ушел тогда, когда звал тебя Новгород?! А им всё – волк да волк. Вот даже сват!
Да, сват! А тогда еще просто брат Ярополк. Пришел сюда, вот здесь сидел и пил твое вино и ел твой хлеб и говорил, что у него есть дочь, а у тебя есть сын, так почему бы нам не породниться. А Мономах, он говорил, есть пес, и Святополк есть пес, и Всеволод; все они псы! Он охмелел тогда, брат Ярополк, и сорвалось оно, сказал:
– Вот каковы они, братья мои – псы мерзкие! Что я даже с тобой…
И поперхнулся! Замолчал и глянул на тебя…
