А Бус тихо ушел, хоть он был не тебе чета. Ведь до него мы были совсем дикими, мы ничего не знали и ничего не умели. А он научил нас ковать железо и объезжать лошадей, собирать мед и варить сурью, плести сети. И он же нам сказал, что такое есть Правь и что такое Навь, как Прави следовать, как Нави избегать, и затвердили мы его слова, и записали их, ибо он дал нам и грамоту, и эту грамоту и по сей день именуем мы «Бусовы резы», да только порубили их, сожгли, пепел развеяли – это когда уже к нам крест пришел, а прежде эти книги были почитаемы священными, мы поклонялись Бусу, и он нас оберегал, никто не смел на нас ходить, Бус всех поверг; он от моря до моря ходил, он горы перехаживал, твердь сотрясал… Но уже и этого ему казалось мало! И он сказал: я отведу вас в рай!.. Нет, что я говорю! Тогда про рай еще не знали – креста здесь еще не было. Был ирий, где река молочная, она течет из вымени нашей кормилицы Земун. Там, в ирие, живут все наши пращуры, там они пашут и сеют, свивают снопы, пасут свои стада, охотятся, сражаются, ибо имеют жизнь такую же, какая у них была здесь. Там только смерти нет и там все молоды, и нет там голодных, нет лживых, боязливых – там все чисты, как молоко нашей кормилицы Земун!
Но разве может быть такое на земле? Разве могут все в ирие жить? Нет, Навь это, смущение! И отвернулись люди от него. Тогда он их собрал и стал им говорить, что знает, как идти. Он звал их всех. Все знали, чей он сын и кто он для них. Но закричали: «Не пойдем! Здесь будем жить!» И было так, как прокричали; не пошли. И он остался с ними, не пошел. Про ирий больше им не говорил, молчал и ни к кому не выходил. Придут к нему, спросят о чем-нибудь – научит, а не придут – молчит. И не зовет никого. Потом стал говорить, что он боли не чувствует, что его кровь ушла. А после, в первый снег, вдруг повелел собрать охоту. Там, на охоте, она, Матерь Сва, и явилась, и забрала его. Ибо жить среди нас он уже не желал… Нет, что я?! Ложь это! Он и сейчас при нас. Он, может быть…
Всеслав очнулся и открыл глаза – и сразу же зажмурился! Пресвятый Боже, не оставь меня! Вот ввергся в грех! При многомыслии не миновать греха! Но да воскреснет Бог и да расточатся врази его, и свет да воссияет, как от солнца, и да…
Что это?! Крики! Топот! На крыльце? Опять кричат – вон сколько их! И не твои это, а градские…
А вот им ответили! Вот гонят их. Вот снова крик… Нет, это кто-то говорит – один, – а градские притихли… Опять кричат! А этот говорит. Кто говорит? Что говорит? Кто это здесь смеет с крыльца говорить?! Я князь! Я жив еще! И Всеслав закричал:
– Игнат! Сюда!..
…Нет, не кричал ты, князь, нет сил кричать. А это за окном, кричат, но окно закрыто, ничего не разобрать, а может, это просто ничего уже не слышишь, и крики только чудятся? Вот, снова чудится – толпа гудит, а вот Борис им отвечает…
А это ведь и впрямь Борис! Вот радость-то – Борис уже явился! И это он, сын твой, и говорит с толпой с крыльца. Игнат, открой окно!
Нет Игната. Борис говорит. А градские молчат. Ночь, тьма в лесу, а ты лежишь, затаился, рукой бок зажал, кровь между пальцами течет; кровь – теплая, сила уходит вместе с кровью, слабеешь ты, и веки закрываются, а ты их открываешь, а они снова закрываются, и тяжеленные они, будто свинцовые, в ушах глухо шумит… А может быть, и впрямь кто-то идет: ш-шух, ш-шух. А кто идет? Свой, враг? Темно в лесу да, и глаза закрылись, их не открыть уже, а он идет, все ближе он, рука твоя в крови, кровь липкая, руки не оторвать, рука прилипла к ране, а так бы мог еще до голенища дотянуться, изготовиться, и затаился бы, и ждал, а он бы подошел, склонился над тобой, ты бы тогда и глаз не открывая догадался, кто это – враг или нет. Враг засмеялся бы, а ты его ножом! А если это был бы свой, так обнял тебя, сказал…
И обнял! И сказал:
– Отец!
Всеслав сразу открыл глаза! И – радость-то какая, Господи, подумалось, – Борис! Сын, младший, друцкий князь, первым пришел! Вот, старшие Бориса ни во что не ставят, а где они? Да там же, где их спесь! И пусть себе, не тем будут помянуты. Но вот ты не один уже, а сын с тобой. Он обнимает тебя, поднимает, подает кувшин, рот твой открыт, язык присох, не захлебнуться бы… Нет, осторожно льет, он стережется. Да он всегда такой, семь раз осмотрится, подумает… Отнял кувшин и уложил тебя, поправил твои волосы и по щеке огладил, руку убрал, сидит, молчит, в глазах его покой, лоб чист – таить-то ему нечего, он не Давыд, он держит свой удел хоть тихо, зато крепко, змееныши не ходят на него, люд друцкий на него не ропщет; то, что его, это его, он тем и сыт, на храмы жалует и сирых оделяет, вот и к тебе первым пришел…
Борис заговорил:
– А я с рассвета здесь. Будил тебя, не добудился. Страх меня взял. Уже хотел Иону звать…
Ох, обожгло внутри! Крикнул Всеслав!.. Нет, даже хрипа не было. И не поднять было руки, и головой не мотнуть. Одни только глаза, должно быть, кровью налились…
А сын сказал:
– Я после передумал. Кликнул бояр. Рядились мы. Решили подождать. Даст Бог, поднимешься.
Поднимешься! Всеслав закрыл глаза. Сын продолжал:
