Но как тут встать, когда ты даже шелохнуться не можешь, когда позвать нет сил. Да и кого позвать? Игнат ушел, ты сам его прогнал, а сыновья еще в дороге. И первым должен бы прийти Давыд, ему из Витьбеска всех ближе. Но Давыд первым не придет, он же сначала с Мономахом встретится. Они стакнулись, это сразу чуется, вот только в чем их уговор, на многое ли крест поцеловали? Против кого, это известно – против Глеба. А Глеб придет один. А Глебову ты вовсе больше не увидишь. И как сойдутся сыновья и здесь рассядутся, и если Глеб сядет в ногах, то Давыд, напротив, в головах, а если же Давыд в ногах… Нет, он в ногах не сядет, он ведь старший, он так Глебу и скажет: «Брат, посторонись!» А Глеб враз почернеет и станет столбом, не соступит. А Ростислав не встрянет, промолчит, ибо его такое только тешит. А Борис… Что Борис? Они Бориса ни во что не ставят, он если и заговорит, так от него отмахнутся, и встанут сыновья твои Давыд и Глеб один на одного! А ты будешь лежать бревном, и даже слова не сможешь сказать; иссох язык, прежде Двины иссох, и не остановишь ты их, и никто другой не остановит. Вот если б только Глебова приехала! Глеб перед ней робеет. И Давыд – когда она на Полтеске, Давыд на Полтеск не идет, чурается…
Да только не увидеть Глебову – приедут только сыновья. Бог не дал тебе дочерей, и сыновья глаза тебе закроют, положат в гроб, поставят гроб на сани – и волчий дух пойдет, и кони вздыбятся – и в грязь! А вот была бы Глебова, такого не случилось бы! Если она, конечно, не забыла. Нет, не должна! Хотя…
Всеслав опять зажмурился, стал вспоминать…
И получалось, что уже лет десять прошло с той поры, а может, даже и больше. Она тогда была тяжелая и жила здесь. А Глеб ушел в Кукейну к Ростиславу, ушел с дружиной, ждали от него вестей, а гонца всё не было и не было. Так и в тот день зря прождали. После стемнело, отужинали и разошлись. А ты остался в гриднице, читал «Александрию». Долго читал. После вдруг открылась дверь и пришла Глебова. Села напротив и сказала, что ей чего-то не спится. А после стала говорить о чем-то, о каких-то пустяках, а сама была белая-белая… И ты тогда подумал и сказал, что ничего с ним не случилось, случись – ты это сразу бы учуял. И стал рассказывать про то, как Виганд выступил на Едзивилла, а Глеб пошел пособить Едзивиллу, и как они с Вигандом сошлись и была сеча, как Глеб был ранен, как тебе был сон, как ты во сне закрывал ему рану рукой, и как Глеб, возвратясь…
Знаю, знаю, закивала Глебова, он мне рассказывал, как он тогда упал, как ты ему привиделся, как кровь вмиг унялась, как рана зажила, будто…
Но тут она вдруг замолчала, долго смотрела на тебя, а после тихо спросила:
– А Бус, он что, и вправду был рожден от волка?
Ты думал, что ты задохнешься. Ты ведь никогда до этого не слышал, чтобы о нем так говорили – как о равном!.. Но это говорила Глебова – вот о чем ты тогда успел подумать. И только хрустнул пальцами – так крепко ты их сжал, – и глухо, тяжело сказал:
– Пустое. От волка только волк рождается, а от человека – человек.
– Так Бус рожден от человека?
– Нет.
– А от кого тогда?
– Слыхала ведь, поди.
– А все равно скажи!
– Сейчас об этом при тебе нельзя. Ведь ты под сердцем носишь.
– Кого?
Ты вздрогнул и спросил:
– Как кого?
– А так, – тихо сказала Глебова. – Я внука твоего ношу. А если ты от Буса, то и он от Буса. Вот и скажи ему.
– Ему, – сказал ты, – знать об этом еще рано. А после ему Глеб расскажет. Мне мой отец рассказывал, и ему тоже пусть так же. У нас такой обычай. От Буса так заведено! И мы же не волки, чтобы молчать. И Бус не от волка. А его только волчьим молоком вскормили. Когда его нашли на пепелище, вокруг волчьих следов было – не счесть! А молоко, оно…
Тут ты не удержался и поморщился. А Глебова тотчас спросила:
– А волчье молоко, оно какое?
Ты и это стерпел! Помолчал и сказал:
– Какое? Как и всякое. Только звериной оно пахнет, вот и все. Но кабы не оно, давно бы меня не было. Мы, Бусов род, им только и спасаемся, когда к нам смерть приходит. Но если буду опять помирать, то не давай мне молока звериного. И другим скажешь, чтобы не давали. Скажешь?
Она молча смотрела на тебя. После зажмурилась. Но головы не отвела.
– Э! – сказал ты. – Смешные вы! А я уже старый. Пора и честь знать. Все уходят, а я что, всех хуже?!
И вдруг сразу вспомнил! И тебя как огнем обожгло! Ты вскочил! Она глаза открыла, отшатнулась!..
И ты сразу опомнился, и виновато улыбнулся, сел, дух перевел и сказал:
– Совсем я одичал. Совсем стал как зверь. Вот и боюсь того, что когда положат меня в сани, так как бы кони не перепугались и не понесли! Поэтому… слушай меня!.. Когда я помру, скажешь Глебу, и братьям его тоже, только им, а больше никому, ты слышала?! Чтобы не везли меня в санях, а чтобы только на руках несли!
– Но…
– Так хочу! Ты скажешь им?!
– Скажу…
Всеслав вздохнул. Подумалось: а ведь не скажет! Потому что Глеб один приедет. И скачет уже Глеб и загоняет лошадей, спешит, а ты еще надеешься, что еще встанешь и вместе с сыновьями выйдешь к Зовуну, и обнажите вы мечи свои и устрашите град…
