Всеслав отвел глаза. Смотрел на стену серую, на трещины. А раньше, думал, здесь были ковры. И на полу были ковры. И ел ты, князь, на золоте, и накрывался одеялом горностаевым, а не овечьей шубой. Потом не стало ни того, ни этого… И что с того? И в Друцке люд живет! Живут и в пещерах – Антоний ведь жил. И разве ты за что-нибудь цепляешься? Да и цепляться уже некогда; завтра уйдешь, нагим уйдешь, как все, как и Борис когда-нибудь уйдет – без жалости, ибо ему Полтеск и вправду не нужен, он душой не кривит…
А род? Ведь здесь, в этой земле, отец твой, пращуры…
Затопали по гриднице! Открыли дверь. Борис руками замахал, чтоб не входили. Потом, немного погодя кивнул. Кому – так далеко глаз не скосить, – Всеслав не видел. Зато слышал, как с опаской затворили дверь…
А сын прошел к окну, открыл его, глянул во двор. Кто-то приехал, слышны голоса…
Борис закрыл окно, нахмурился, сказал:
– Ты погоди, отец, я скоро. Прислать к тебе кого-нибудь вместо меня?
Всеслав не стал моргать, он смотрел на потолок. Борис вздохнул, опять заговорил:
– Пустое это все. Только себя травить. Град жечь! Ну и пожжем, а дальше что? Над кем тогда стоять? Над пеплом! Вот пусть они, Давыд да Глеб…
В сердцах махнул рукой. Пошел. Сказал уже в дверях:
– Я скоро.
Затопали по гриднице. Ушли. И на крыльце затихли. Те, которые приехали, уже должны были войти, думал Всеслав. Или они опять уехали? Нет, не уехали; вон, конь сбруей бренчит. Значит, вошли. И это не сыновья – Борис о них бы не молчал. Значит, это от Любима… Вот так, в сердцах подумал Всеслав, опять всё на Бориса, опять ему за всех держать ответ – как и тогда, когда еще…
Тогда еще сват был жив и звал тебя, а ты к нему не шел и в смуту не встревал, и сыновей своих удерживал… Но одного не удержал – Давыда. И кинулся Давыд вверх по Двине, по волокам, вверх по Днепру – к Смоленску. А ты, узнав о том, – за ним! И это был последний твой поход на Русь, бесславнее похода не было. Пришел – Смоленск еще дымился. Давыд, как тать в ночи, накинулся и сжег его – Смоленск тогда был слаб, хозяин был в отъезде. А твой сын – тать! А весел был Давыд и горд; встречал тебя – сошел с коня и дерзко усмехался. А подойдя к тебе, он, даже не снимая шапки, стал первым говорить:
– Вот, я…
А ты его – хр-рясь плетью! По щеке! И кожа лопнула! Шрам у Давыда по сей день!..
Но устоял тогда Давыд! Он только ухмыльнулся. Он даже кровь не стер. А ты кричал:
– Коня ему! Всем уходить! Добра не брать!
Не брали. Так ушли. Давыд молчал. На Полтеск не пошли, а повернули к Лукомлю, и Глеб туда же шел из Менска. Ты Глебу велел поспешать! А Борису в Друцк, наоборот, послал сказать, чтобы он затворился и не выходил, ждал, был готов встречать, потому что если, мол, не сможем побить Мономаха, то побежим к Борису в Друцк, чтобы там отсидеться. А он пускай сразу сидит! Юн был Борис, ты пожалел его…
И Мономах на это покусился! Шел, гневен был, жег так, чтобы даже головней не оставалось. Но до Лукомля перехода не дойдя, – вы там уже были все трое, – вдруг повернул и кинулся на Друцк.
Юн был Борис. И кроток. А отца ослушался! Пришел брат Мономах под Друцк – а друцкая дружина уже в поле; стоят и ждут. И исполчилась рать смоленская, и выехал брат Мономах под стяг, стал выкликать Бориса и грозить…
А не было Бориса! Стояла его рать щитом к щиту… Да только сколько было этой рати? У Мономаха было больше вчетверо!.. Стояла рать, а князь не выходил. Вот, видит Мономах, отрок вошел в шатер Борисов. А вот вышел. А вот другой вошел, несет дымящийся котел…
А друцкие стоят, переминаются. Мономах не выдержал и поскакал – один, молчком – к шатру Борисову. Расступились друцкие и пропустили Мономаха. Он спешился, вошел в шатер…
Борис сидел в кольчуге, при мече… и ел вепрятину, и вином ее из рога запивал. А увидел Мономаха, кротко улыбнулся и сказал:
– Винюсь! Ты, брат, так быстро подступил, что я и пообедать не успел. Но если ты еще маленько погодишь, то выйду я, меч обнажив, и мы тогда с тобой…
Но не дослушал Мономах, взревел как зверь!..
И выдохся. Ссутулился. И вышел от Бориса – молча. К своим пришел и также молча указал рукой; увел их всех. Шел – и молчал. И только, говорят, уже в Смоленске посмеялся – зато вдоволь. Отходчив Мономах, он настоящий князь. А затворился бы Борис… Что стены друцкие? Ты их плечом толкни – они повалятся. Так и по сей день они стоят – единственно Борисовым умом. Тем же умом Борис ятвягов замирил и взял у Зебра дочь, теперь, в крещении, ее зовут Евфимия, и принесла Евфимия Борису трех сыновей, сыновья все в отца, все крепкие, разумные. Вот разве что они тебя, Всеслав, чураются, а так все хорошо у них на Друцке, любо.
А у Давыда шрам и по сей день горит. И третий год он вдов. И без детей. Таков твой сын Давыд. Таков твой сын Борис. И если б кто из твоих сыновей и смог взойти на Место Отнее, так это только Борис. Но ему даже Полтеск не нужен! И братья ни во что его не ставят: мол, ты не князь.
