– Я думал, не успею. Вот и спешил. Считай, один пришел. Ну, пятеро со мной. Но что такое пятеро?!
Он замолчал. Долго молчал. Всеслав открыл глаза. Борис опять заговорил:
– Слыхал, кричали?
Всеслав заморгал – да, слыхал.
– Так это, – продолжал Борис, – приходили от градских. Онисим, Ставр, Свияр Ольвегович, Прокуд… Про амбары был крик. А я сказал, чтобы они спесь укоротили, что срам это, что Его дом домом молитвы наречен, но не вертепом… Господи!..
Борис поднял глаза на потолок, немного помолчал, а после опять стал смотреть на отца. И дальше говорить:
– А после я сказал, что мы того добра не тронем. Мы, я им сказал, не находники. И мы не Степь. Но мы стоим за уговор. Будет всё по уговору и под Зовуном. И поэтому ждать Зовуна, вот чего теперь надо, а не шуметь. Вот там, под Зовуном, сказал, все и решим, ждите того. А до того мы никого не пустим, ибо тогда как быть, когда в амбарах завтра станет пусто? Кому тогда платить? Всем, что ли? Поровну? Нет, не бывать тому!
И он тряхнул головой, и даже поднял руку! Так, видно, он и там так говорил! Вот тебе и Борис, вот и робкий, подумал Всеслав радостно. А Борис не унимался, продолжал:
– И я еще сказал: того, чтобы на всех было разложено, не допущу! Так, я сказал, отец велел. Пусть, я сказал, как повелел отец, уплатит тот, кто брал, кто наживался. А прочие, сказал, сироты, вдовы, меньший люд, пусть не печалятся, с них и вот столько не возьмем. Вот так-то вот, град-господарь!
И рубанул рукой – вот так!.. Вот так и я бы им сказал! Вот, сын Борис, утешил! Вот…
Всеслав заморгал.
– Воды? – спросил Борис. – Еще?
Еще! Вон сушит как! Горит нутро! И языком не повернуть, рукой не шелохнуть – только одни глаза еще живут. Подай воды, Борис!
Подал. Всеслав выпил много, но не полегчало. Жгло. Борис посмотрел, покачал головой, ничего не сказал. «Бог даст – поднимешься». А не дает! И ты молчишь, Борис. А дальше что?
– Сейчас, сейчас, – сказал Борис. – Сейчас… Так вот: они ушли. И разошлись. Теперь посмотрим, как их Любим соберет! Не пойдет теперь чернь! А зачем им идти? Я же им сказал: не с вас возьмем, а только с тех, кто с этого жирел, а как возьмем, так сразу уйдем. И тебя заберем. Ты в Менске сядешь?.. В Витьбеске?.. Со мной пойдешь?.. Или в Кукейну?!.
Князь не моргал – лежал, смотрел на сына. Тот, оробев, спросил:
– Куда же ты тогда?
Князь взглядом показал на потолок.
– Отец!
Всеслав закрыл глаза. Опять открыл. Смотрел на потолок. Борис немного подождал, а после встал и заходил туда-сюда, остановился, посмотрел на лик, перекрестился… и застыл. И долго так стоял, смотрел на лик; хоть губы у Бориса и не шевелились, но Всеслав знал – сын молится. Во здравие отцово. А тихо в тереме! И во дворе тоже тихо. Крепок Борис, плечист, вот разве что малость сутулится. Давыд над ним за это насмехается; ты, говорит, словно холоп, где голова твоя, в ногах?
А где твоя, Давыд? А Глеба где? А Ростислава? Один Борис пришел, всех вас опередил…
А начинал-то как Борис! Была такая же весна, тепло, и мы вышли во двор; народ кругом, шум, гам; Альдона говорит… Еще была жива Альдона! И брат твой Ратибор еще был жив, ты просто этого не знал… И Лепке был здесь же! Он в тот свой приезд поднес Альдоне в дар постав паволоки, жемчужный повой и рукавицы готские перстовые, как паутина тонкие, а тебе сарацинский нож весь в самоцветах, а сыновьям кому чего, безделицы…
Тут вывели коня. Борис сошел с крыльца – мать оттолкнул, сам шел. Смешной он был тогда. В постриги все смешны! И то: еще с утра был волосат до плеч, как девочка, а вот и муж, и князь уже – трех с половиной лет! Ты подвел его к коню, подсадил, Борис сел, ты шлепнул коня, конь пошел. Все закричали:
– Князь! Князь Борис!
А он смотрел на всех как на своих рабов и весь светился, горд был, смел. И то! Он же впервые с мечом на коне!..
Как вдруг поехало седло! Ты кинулся…
Не удержал! Упал Борис! Притихли все…
А он сидел на мать-сырой-земле, смотрел на всех испуганно…
Тут засмеялись старшие, Глеб да Давыд. Ты к ним повернулся и гневно спросил:
– Чего смеетесь?!
Они сразу замолчали. А ты поднял Бориса и громко, чтобы все слышали, сказал:
– Да, сын Борис, вижу, не быть тебе находником, а будешь на земле сидеть – на той, на которой тебя посажу. И там так же крепко сиди, как ты сейчас сидел. Вот крест на том. Целуй!
И дал ты ему свой нательный крест; он целовал, ты целовал, а люд кричал:
– Князь! Князь!
А после, как Борис вошел в года, ты дал ему Друцк. И уже двадцать лет он там сидит, крепко сидит, только однажды к нему приходили, зато сам Мономах. А из-за кого? Да из-за Давыда!
А вот сейчас стоит Борис и смотрит на тебя. Он хочет говорить, да не решается. А скажешь ведь, Борис, морщась от горечи, думал Всеслав. И дальше: скажешь, мне и спрашивать не надо. Да ты и так уже сказал, но думаешь, вдруг я не понял – понял, сын! И кабы мой язык ворочался, я б пособил тебе, а так… сам говори!
И он сказал:
– Ну, соберемся мы, ну, сломим их. А дальше что? Они опять поднимутся. Сгнил Полтеск-град, осатанел. Уйдем. Отец, я заберу тебя.
