Князь вернулся к себе, разоблачился, надел привычное, домашнее, и к лику подошел… Но молиться не смог. Он тогда просто постоял, ибо гудела голова и мыслей не было, а после вышел в гридницу. Там тоже маялся: ходил, садился и опять ходил. Снимал нагар с лучины. Смотрел в окно – в сплошную тьму, – после опять ходил. А после сел и трижды громко стукнул по столешнице. Игнат принес поесть. Всеслав поел – давился, через силу. Спросил вина. Игнат вина не дал, сказал как малому:
– Нельзя тебе. Три дня еще нельзя, а то опять скрутит.
Ну и скрутит, сердито подумал Всеслав. Скрутило бы да и держало до среды! Но промолчал и больше не просил. Только сказал:
– Уйди пока. Чуть что, я позову.
Игнат ушел. А князь сидел, смотрел на дверь, смотрел… И вдруг насмешливо подумал: уже полвека так сидишь, нет, даже больше, а что ты высидел? Как был еще тогда, полсотни лет тому назад, один, так и сейчас один – владыка прав, – один как перст. Жена была – и умерла; грех на тебе, Всеслав. И сыновья все разошлись – и этот на тебе. И Полтеск-град хоть от тебя и не ушел, но оградился… Да-да, вот именно: Детинцем они от тебя оградились! Ров, стены, частокол, ворота на запоре, и сторожа всю ночь не спят, а сторожат они… но не тебя от них – их от тебя. Зверь, волколак ты, князь, со всех сторон обложенный; брать не решаются, но ждут, когда же ты сам околеешь. И околеешь, да вот только явятся послы, ты с ними сговоришься, потом, собравши сыновей, разделишь между ними отчину… И сядешь – так же за столом, и будешь ждать. Среда придет, среда – Иудин день, в среду Иуда предал и получил за это… И тут князь не удержался, усмехнулся. Ведь тридцать сиклей, говорят, были тогда большие деньги. Иуда мог бы купить себе дом, кусок земли, рабов… А вот взял и удавился. Значит, понимал, что смерть будет ему во благо… А тут ты не Иуда, вот смерть и нейдет! И не придет, как ни зови. Князь схватил нож…
Вот нож! Смотри, Всеслав! Медведь тебя не взял, толпа не тронула, жить еще до среды. Так неужели даже нож не убьет? Ну так ударь! Ну, что же ты?!
Нет, не решился, выпал нож. Качнулся раз-другой и замер на столе. Лежал, поблескивал; хороший, длинный нож, ударь – насквозь пройдет. Но ты ведь заговорен! Тебе еще пять дней отпущено, ну так бери да бей себя. Чего тебе робеть?.. Ага! Значит, не веришь, цепляешься. Значит, ты такой же, как и все. Так что не гордись, и не ропщи. И, может, вообще Ее не было, был только такой сон, видение. А то, что оберег исчез, так, может быть, ты его сам сорвал во сне и уронил куда? Вот теперь встань, сходи да поищи. Найдешь и успокоишься. И будешь жить, как все, так же как все не зная, сколько тебе еще осталось. И, может, тогда даже до среды не доживешь, и тогда резаться не надо. А руку на себя поднять – это великий грех, ты ж не Иуда!
Князь резко встал и заходил по гриднице. Застыл. Стоял столбом и думал: не срок еще, не срок! Придут послы от Мономаха, ты примешь их и скажешь им…
Молчи, молчи! Даже не думай, князь! После что скажешь, то и скажешь. А то вон как Неклюд: еще отъехать не успел, а про него все уже знают. Так то Неклюд да Ярослав, зять непутевый, эка невидаль. А здесь дела великие! Не оплошать бы только, не довериться. Брат Мономах хитер, весь в деда своего. Тот дед, когда тебя встречал, так слаще меда был и мягче паволоки, а после злобно говорил: «Волчонок! Но ничего; волк на цепи сидел, а теперь и этого приручим!» А приручил?! Вот то-то же! Князь засмеялся…
Но тут же спохватился, замолчал. Стоял, прислушавшись… Но было совсем тихо. Значит, нет здесь никого. И это очень хорошо! Князь взял со стола горбушку, раскрошил ее, пошел к печи, присел возле нее, позвал:
– Бережко!
Зашуршало. Князь сыпнул крошек под печь. Там, в темноте, захрумкало. Владыка говорит, что это мыши. Но разве мыши могут выть? Или стонать? Или…
Когда отец, расставшись с Эймундом, вернулся в Полтеск, то бабушка его не приняла, закрылась у себя. Дружину вовсе в терем не пустили. Отец пришел сюда и сел с краю стола. Ему подали хлеб да квас.
– А больше, – сказали, – не велено.
Отец был очень голоден, последних два дня он не пил и не ел. Но он и тут не стал, уж больно осерчал. Долго сидел как каменный, всё думал, вспоминал. Потом квас вывернул на стол, а хлеб отнес и положил в подпечье. Бережко принял угощенье, заурчал. Отец же встал, пошел к себе и лег; еще было светло, а он как лег, сразу заснул – так он тогда уморился с дороги. Весь день проспал. И вечер тоже проспал – будили, но не добудились.
А вот зато ночью отец сам проснулся. И слышит: рядом кто-то ходит. Шажки короткие и легкие. Это в углу, там, где сундук стоял… Да он и сейчас там стоит, на том же самом месте… А тьма в ту ночь была такая, что нич-чего совсем не видно! Отец перекрестился – а тот все равно ходит! Тогда отец молитву прочитал, прислушался…
Скрип половица, скрип… Тогда отец не выдержал, окликнул:
– Эй!
Тишина. А после…
Ка-ак метнется кто-то! И к двери! Дверь приоткрылась…
Опять тишина. Отец сидит на ложе, слушает. Не верит, что ушел…
