И как ушел, так и пропал. А потом вдруг пошел такой слух: убили Брячислава пруссы. И тут же новый слух: нет, жив пока, сидит у свеев на цепи, свеи ждут выкупа. И в этот слух почему-то поверили. Заволновался град: да как же мы теперь, без князя, что ли? И ударили в Зовун, сошлись, долго рядились, потом назвали выбранных, послали их к Сбыславе, то есть к бабушке. Но бабушка их в терем не пустила, встретила на крыльце, там и сказала, чтобы все услышали: «Мой сын жив и здоров, ему еще не срок, а посему не каркайте и не гневите бедную вдову. Не то могу и вам срока назвать. Вот хоть тебе! А хоть тебе! Тебе! Или тебе!» – и стала в них, в толпу, перстом указывать! И оробел люд, отшатнулся, затих. Ибо все знали, что она и не такое может. И опять тихо стало в Полтеске. Тогда… Была уже весна и лед сошел… Дядя вдруг прислал гонцов к племяннику с дарами. Как будто он не знал, что его нет в Полтеске. Пришлось давать ему ответ и возвращать дары. И дядя, получив ответ, как будто опечалился. И опять прислал гонца, теперь вот с такими словами: сестра, да как же это так, нехорошо, когда бегут, вернуть бы надо, а если что, ты попроси – я пособлю. А бабушка ему в сердцах: ты бы своих смотрел, как бы свои не разбежались. А кто, из Киева гонец, эти свои? А те, в ответ, кто тебе всех дороже, а то и просто «та». И сразу как отрезало! Забыли Брячислава, успокоились. Сидят братья по Киеву, Чернигову да Плескову, невестка в Полтеске. Мир на Руси. Братья на ляхов ходят, в Степь. А Брячислава нет да нет. Год, два прошло…
Является! И не один. Жену привез. Сказал, что королевна.
– Как звать ее? – спросила бабушка.
– Как назовем, так и будет, – ответил отец.
– Как это так?
– А так! Она ведь пока не крещеная.
И больше ничего не объяснял, а всё ходил по терему, волком на всех поглядывал, бывало и покрикивал. Вот так вернулся! Бабушка смотрела на него, дивилась: как будто стал еще шире в плечах, и голос теперь совсем грубый, и пальцы, как у смерда, заскорузлые, и борода уж очень коротко подстрижена… Но делать нечего; какой ни есть, а твой, и другого не будет! Смирилась бабушка, позволила – и тогда тотчас кликнули владыку, сошли к Илье и там крестили королевну, и нарекли ее Анной. И в тот же день отец с ней обвенчался. А как она прежде звалась, и где прежде жила, и правда ли, что она роду королевского, отец об этом никогда не заговаривал. Молчала и она сама, молчала и дружина. Да и вернулось-то из той прежней дружины всего семеро. Да и привез отец с собой добра всего один сундук, и тот с ее нарядами. Наряды были так себе, невзрачные, да и сама она была худая да глазастая, пугливая. Молчит! Сказала на венчанье «да» – и вновь молчит…
И невзлюбила ее бабушка! Бывало, сядет в своей белой соболиной шубе, смотрит на мать – и говорит, о чем захочет. А мать только виновато улыбается. После встанет, поклонится в пояс и уйдет. Уйдет – как уплывет; легко, неслышно. А после плачет до утра – и тоже так, чтобы никто ее не слышал. И что еще заметили – в грозу она к окну не подходила, кто бы и как ее туда ни подзывал.
А кто она, откуда, что – молчит. Отец, если спросят, ответит:
– Жена она моя! Довольно ли?
Довольны, что тут скажешь! И только Кологрив, отцов первый боярин, однажды ненароком приоткрыл:
– Не королевна она, а княжна. С Руяны-острова. Сам брал!
После отпирался Кологрив, бил себя в грудь, кричал:
– Пьян был, не помню, что молол! Пьян! Пьян!
Но бабушка не верила. Сказала:
– А что мне ты! Да я и без тебя сразу почуяла! Тиха! Невинною овцой прикинулась! Разбойничье отродье!
Вот каков тот Руяна-остров, вот какая идет о нем слава. Но ты, Всеслав, там не был и поэтому судить о нём не станешь. А что другие о Руяне говорят, так море там теперь Варяжское, а не Славянское, каким оно было когда-то, и теперь в силе там варяги да германцы, а мы отходим на восток да на восток вдоль берега. И всё привычней нам именовать Руяну Рюгеном, Следж – Шлезвигом, Древину – Гольштейном, Гам – Гамбургом, Згожелец – Бранденбургом. Только Бремен Бременем так и остался, а Буковец уже переименован в Любек. Вот и кричат варяги да германцы, что будто бы сидят на Рюгене разбойники да нехристи, кумирам поклоняются…
Но бабушке-то что было с того, что нехристи? Она сама ходила без креста и не блюла постов. А вот как невзлюбила невестку, так и потом не подобрела. Мать понесла, родила первенца, назвали его Ратибором, в крещенье дали ему имя Иоанн. Брат, говорят, родился белолицым, он плакал жалобно, ручки тянул, но бабушка к нему не подошла. И так с того и повелось: вот встал брат на ноги, вот первое слово сказал, а вот его уже отняли от груди… А бабушка его не признавала. Велела не пускать его к себе, и не пускали. И мать терпела это, не роптала. Да и что мать, ее понять нетрудно. А вот отец! Он как будто этого всего не замечал, помалкивал. Он будто крепко занят был: охотился и воевал литву, ятвягов, латгалов. А в Киев звали – не ходил. Дары обратно отсылал. Вот уж воистину: сидел один как волк, волком смотрел и волком же молчал! Прошло еще три года…
