И точно! Шур, шур, шур – кто-то крадется вдоль стены. А после – скок! И вскарабкался на ложе. И застыл. А после опять шажок, еще шажок. Идет. А легкий! Как дитя. Шел, шел, по-за спиной прошел, встал возле левого плеча…
Отец не шевелится. А он тогда…
А кто же еще! Он, конечно! Отца ладошкой по щеке огладил. Потом еще, еще. Ладошка маленькая, пухлая, пушистая… холодная! И коготки как у зверька. Гладит, урчит, урчит. Отец…
Цап за плечо его! Цап! Цап! А он зубами – р-раз! Отец вскрикнул и кулак разжал! А он, невидимый, – скок на пол! И под ложем спрятался.
Отец замер, не знает, что делать. Ноги поджал, сидит…
А этот вдруг заныл, заеньчил, запросил:
– Дай молочка! Дай молочка! Дай молочка!
И до того он это жалостно, и до того слезливо… Отец не выдержал и хоть и знал – нельзя с ним говорить! – а все равно сказал:
– Нет ничего! Я сам некормленый. Пшел вон!
И…
Этот захрюкал, захихикал, завизжал! А после пропищал:
– Нет – и не будет никогда! Не хозяин ты в доме своем! И в уделе! Век будешь ты ходить при чужом стремени! Ха-ха! Ха-ха!
Еще чуток похрюкал и затих. Но и отец молчит. В жар его бросило, в пот, в дрожь. Чур, чур меня! Хотел перекреститься – сбился. Опять хотел; руку поднял… А из-под ложа:
– Поздно, князь! Того, с кем заодин пошел, ты предал. А дядя съест тебя. И молочком запьет. Ха-ха! Ха-ха!
Отец не выдержал и на пол соскочил, и наклонился… А этот – нырь! – у него между рук. И побежал. Луна уже взошла, отец и рассмотрел его. Бежит – в длиннополой рубахе, в коротких портах. Встал, оглянулся у стены. Всклокоченный и бородатый, лысый, глаза как уголья, а сам с локоток…
– Ха-ха! Ха-ха!
И – в стену. И исчез. Отец перекрестился.
– Чур! Чур меня!
Лег и накрылся с головой. Лежал, всю ночь не спал. Бережки больше не было. Дурь это, бабий забобон. Отец его больше ни разу не видел…
Но и Эймунд, тоже как Бережко, сгинул. Как и куда он ушел, никто этого не знал. Тогда, на взгорке у реки Судомы, отец и дядя Ярослав крест целовали, примирились. Отцу Усвят и Витьбеск отошли, а дяде Торопец – так поделили они волоки. И Ингигерда возвратилась к дяде. Когда она садилась на коня, отец стремя держал, тихо сказал:
– Ну вот, теперь смейся.
Она и засмеялась – горько. А отсмеявшись, сказала:
– Ох, глуп ты, князь! Глуп, как и дядя твой! – потом рванула удила…
А ночью Эймунд снялся. Он ничего не говорил, не клял, не упрекал. Собрал своих, взошел на корабли, отчалил. А Судиславовых ладей не тронул, обошел. И Ярослав не посылал за ним погоню. Только сказал сердито:
– Бог ему судья!
Так сгинул Эймунд. А Ярослав сел в Киеве. И снова не было вражды меж Киевом и Полтеском. Но был соблазн – великий! Ибо потом, как дядя и предсказывал, и года не прошло – взнуздал коней Мстислав Тмутараканский, брат Ярославов, сын Владимиров. А поначалу был мирен Мстислав, он только говорил, что обделен, просил уделов. Ярослав, рассудив, посулил ему Муром. Мстислав хотел еще, но Ярослав больше не дал. Тогда Мстислав сказал:
– Сам поищу!
Собрал дружину и пошел на Киев. Только земля Тмутараканская, она же вон где – за Степью, на Сурожском море. Вот Ярослав тогда и думал, что пока Мстислав будет идти и, походя, Степь замирять, а ведь там иначе не пройти, то можно будет брата и уговорить, склонить на мир, наобещав того или сего. И раз отправил он послов, и два… Да только не склонялся брат Мстислав – брал киевские грамотки и, не читая, бросал их в костер. Послов же, щедро угостив, с почетом отправлял обратно. И обещал: «В Киев приду – не так еще попотчую!» И раз он так пообещал, и два… На третий раз взъярился Ярослав и, развернув послов, отправил их уже не в Степь, на юг, а по Днепру, на север – к отцу и к Судиславу, и звал их к стремени, и заклинал скоро идти, ибо, сказал, укоротить надо Мстислава, поучить; сидел в тмутараканских выселках – и пусть там далее сидит, а Русью нам владеть, троим!
Но и Мстислав звал отца с Судиславом. Он тоже многое сулил – и земли, и дары. И знал отец, что не пусты эти слова, ибо Мстислав и впрямь слыл щедрым. Но еще более он был щедр на кровь, хитер и храбр – ромеев бил, касогов, хазаров. И Ярославу перед ним не устоять! А посему, нашептывал лукавый, откликнись, Брясчислав, скажи послу тмутараканскому… Но крест на то и крест, через его не переступишь. Прогнал отец Мстиславова посла! И Судислав прогнал. А после вышел Судислав, и встал при Ярославе заодин. Пришел Мстислав на Киевскую землю. Сошлись братья у Листвена; два брата с этой стороны, третий с другой. Стояли долго, ждали. Ибо знали, что не трое их, а четверо от племени Владимира; когда четвертый подойдет, тогда и ряд держать. Кровавый ряд!
Но не пришел отец. А был только гонец от Брячислава к Ярославу, гонец ножны привез – пустые.
– Ну что ж, – сказал дядя, – хоть так, хоть в спину не ударит!
После велел всем уйти из шатра и остался один, и молился. Ночь была темная, безлунная, шел сильный дождь, в небе гремело. Никто и в мыслях не держал, что в этакую ночь решится брат Мстислав выйти из стана…
