Как вдруг рога завыли! Это Мстислав не только вышел, но уже пришел! И навалилась рать тмутараканская на псковитян да на киян. И была сеча зла и кровава, и те и эти бились люто, а посему только уже наутро не удержали брата Ярослав и Судислав, и побежали. Мстислав их не преследовал, встал на костях, два дня стоял, всех схоронил – и своих, и чужих. И дальше, в Киев не пошел, а сел в Чернигове, не жег, не лютовал. Все думали, вот и насытился Мстислав… Как вдруг являются Мстиславовы послы и говорят, что он зовет братьев на ряд и хочет им вот что сказать: «Поделим Русь: мне эта сторона Днепра, вам та. Согласны?» Брат Судислав молчал. Ибо ему-то было что, он же ничем не поступался. А Ярослав тогда вслед за Черниговом терял Переяславль, Муром, Смоленск, Ростов. Но можно было потерять и больше! И дядя, смирив гнев, пошел на ряд к Мстиславу. Там целовали они крест, и поделили Русь так, как Мстислав хотел, и пировали. А после в Степь пошли и били печенегов, а после опять пировали. После пришел к ним Судислав, и одарили его братья. Был мир меж ними и любовь. Возликовала Русь, земля ее обильна и обширна…
А об отце тогда никто даже не вспомнил. Мстислав его не звал, и Ярослав не попрекал, и даже Судислав, когда шел обратно в Плесков, нарочно сделал крюк, чтоб обминуть. Лето прошло, зима пришла, лед стал… Но не было тогда с Руси ни гонцов, ни послов, ни купцов, ни даже просто странников. Такие вот пустые ножны оказались…
Как вдруг на Рождество – день в день – зовут отца:
– Ходок из Киева. К тебе.
Отец вышел и видит: сидит ходок в углу, возле порога; в снегу весь, шапка на глаза надвинута. Отец спросил:
– Ты чей?
– Ничей, – тихо сказал ходок. – А это вот тебе, – и подает…
Что-то в платке завернуто, шнурком надежно перевязано. Отец как развязал да развернул, глянул… И уронил! Стоит ни жив ни мертв. Ходок вскочил, дар с полу подхватил, опять отцу подал. Отец еще раз глянул…
А там он, Брячислав, сам на себя оттуда смотрит! Это такая гладкая, блестящая пластинка, а в ней, будто в воде, все отражается! Отец и так и эдак ее повернул, эту пластинку дивную, и, глаз с нее не отводя, спросил:
– Он передал? Зачем?
– Нет, – говорит ходок, – не он. Ему это неведомо. Она передала.
Она! Смотрел отец, смотрел на этот дар… потом тихо спросил:
– Ну а она… зачем?
Ходок губами пожевал, сказал:
– Пусть все уйдут.
Ушли. Тогда ходок спросил:
– Живым отпустишь?
– Да!
– Тогда… Смотри сам на себя. И смейся!
Вздрогнул отец, опять пластинку чуть не выронил. Ходок пошел к двери. В пороге оглянулся и сказал:
– Сам только и смотри. Ибо другим видеть тебя противно!
Сказал – и сразу в дверь! И вниз по лестнице, бегом. А там во двор. Псы забрехали, кинулись…
Ушел ходок. Отец велел его не трогать.
А та пластинка – зеркало, ее так называют, – в огне вся скрючилась, померкла. Ее потом вместе с золой и выгребли, снесли во двор и бросили под тын. К утру ее запорошило снегом…
А боль только еще больнее стала! Отец не спал, не ел, к Илье ходил, поклоны бил, смирял себя… А бабушка смеялась, говорила:
– Напрасно убиваешься. Твой Илья – это же не Перун, он гремит много, да всё не о том. И кто, скажи, под крышей молится? Под крышей света нет. И дух туда нейдет. А если так, то и о чем тогда просить?!
После Илья сгорел, и, как на грех, от молнии. Но бабушка того уже не видела, ее до той поры саму уже сожгли – по древнему обычаю, в ладье. А той зимой церковь Ильи еще стояла, и бабушка была жива. И еще как жива! Кричала:
– Не сын ты мне! Слизняк! За чей подол цепляешься?! Вон! Вон!
Он и ушел. Собрался ночью с малой дружиной, на сани – и по льду. После с дороги был гонец: не жди, ушел варяжить.
