— Она предложила Дэйву выбрать одно из своих копий. Она отказался, тогда она оставила ему оба, — медленно проговорила Анна. Из слов Доннахью она поняла едва ли половину, но то, как они были сказаны… Совсем иначе, чем говорила сегодня о Скачущей покойная Молли Кэрри.
— Одно из холодного железа. Что-то вроде символа нашего, человеческого мира. Второе — сидское серебро, Другая сторона. Он правильно отказался. Может, она так его испытывала. — Зачем?
— Затем, чтобы понимать, удержит ли он вообще ее копья. Волшебное оружие, с ним сложно. Эти два копья, они как бы оружие пограничья, для тех, кто и здесь, и там, и нигде целиком. Насколько я могу понять всю эту сидскую магию.
Анна устало потерла лоб. Рассуждения Марти Доннахью нисколько не упростили для нее картину мира. Наоборот. За словами охотника на фей проступала все та же нечеловеческая логика, чуждая привычному устройству вещей, но оттого не перестающая быть. От попыток уложить все это себе в голову у Греймур заныл затылок.
Доннахью сбавил скорость, и пикап медленно въехал в туман Границы. Поначалу сквозь него еще пробивались солнечные лучи, но вскоре осталась только молочная пелена, непроглядная, живая, шевелящаяся. Звучащая едва слышно, так тихо, что не разобрать мелодии. Только перезвон далеких колокольчиков.
— На Самайн Граница тонка, — медленно проговорил охотник на фей, — а дело у нас такое, что медлить не стоит. Держи кулаки, чтобы мы не плутали здесь долго.
Он усмехнулся и даже подмигнул Анне. Лицо при этом у него было — как у человека, который смотрит в глаза смерти.
— Что ты собираешься делать? — осторожно спросила Греймур.
— Ты сказала, что слуа в Ясеневом холме. Значит, Заря придет туда. Я хоть насколько-то, но знаю ее. Что-то типа последнего милосердия, понимаешь? Когда смерть — лучшее, что ты можешь дать когда-то близкому для тебя человеку. Или не человеку. А я… Я постараюсь прикрыть ей спину, если в этом будет необходимость. Ну а ты? Что ты собираешься делать?
Доннахью хмыкнул и добавил:
— Вообще-то мне нужно было спросить у тебя об этом сразу.
— Понятия не имею, — Анна поморщилась. Призрачные колокольчики звенели где-то на самом пределе слышимости, заставляя мучительно напрягать слух. — Может, успею хотя бы вовремя заорать. Но в том, как оно вышло, есть моя вина. Это я отдала слуа вещь, которая открыла ему дорогу в Ясеневый холм. Ту веточку, помнишь?
— Ясеню стоило просто забрать ее у тебя, и никто бы тогда к нему не приперся, — Марти потер ухо, словно колокольчики досаждали и ему. — О, смотри. Там как будто просвет!
Впереди завеса тумана в самом деле как будто стала чуть прозрачнее. Еще немного, и через нее проступили очертания далеких холмов, по-осеннему охряных и серых.
На другой стороне не было солнца, небо нависало угрюмо и тяжело. Ветер гнул травы, и даже в машину проник холодный, горьковатый запах Другой стороны.
— Ну, что, — Доннахью медленно провел по лицу живой рукой. — У нас нет волшебного указателя, и времени тоже нет. Но, мне говорили, что воля ищущего дорогу тут имеет больше силы, чем любые заколдованные штуковины. Вот и поглядим.
Он вжал педаль газа, под колеса легли седые травы. Анна показалось, что она слышит звук, с которым они ломаются, хотя через стекло она никак не могла бы этого. Доннахью достал старый компас из внутреннего кармана куртки. Стиснул в пальцах.
Машина вильнула. Анна выругалась, вспомнив, чем закончилась ее поездка по Другой стороне с Морганом О'Рейли.
Охотник на фей только усмехнулся. Словно треснула мертвая маска, сковывавшая его лицо до этого мига.
— Моя воля сильна, и мне должно успеть, — сказал он.
Два дня они ехали через серые холмы и перелески Другой стороны. Ночевали машине, прижавшись спинами друг у другу — за ночь внутри пикапа становилось совсем холодно, даже тяжелые армейские спальники не спасали. Другая сторона казалась молчащей и словно ожидающей чего-то. Анне не хотелось думать об этом. Ей вообще не хотелось думать о Другой стороне, и она не думала. Плавное однообразие ландшафта убаюкивало. Оставляло самые простые мысли вроде того, что ночью холодно, а сейчас неплохо бы остановится и перекусить. Это был какой-то незнакомый Анне сорт усталости, но сейчас она была даже рада ей.
Доннахью тоже больше молчал. Словно боялся расплескать себя в болтовне перед чем-то действительно стоящим всем его слов. Только однажды, хмурым морозным утром, счищая с лобового стекла намерзший на него иней, он проговорил:
— Знаешь, мне на самом деле чертовски страшно. Не потому что меня слуа может грохнуть или что-то вроде того. Или что я там струшу. Или не справлюсь. Но мне иногда кажется, что я как ребенок, который лезет в разборки родителей. И вот, меня заметят и выпрут из комнаты, потому что не дорос. И никогда не дорасту. Они прекрасны, как солнце, страшны, как метель зимней ночью, они видели юность этих холмов. А что я? Балбес и калека. Но я все равно пойду туда.
