Марье Григорьевне некогда. Губы матовые — лихорадит. Куда спрятать деньги? За люстру, под шкаф, в матрац — найдут, найдут. Везде найдут. О, проклятые. К себе за кофту. Не отдаст. Пусть убьют.
Сама к дверям. Долго возится: ключ, цепочка, затем крючок, заслонка.
— Ну, идите!
У дверей хорошо одетый японец. Спокойно покуривает папиросу. Улыбается.
— Здесь квартира банковского служащего Передрягина?
Марья Григорьевна ничего не понимает. Но японец держит себя чрезвычайно свободно.
— Мне нужно повидаться с Передрягиным по делу. Здесь он?
— Здесь! Войдите.
«…что касается Читинского банка, примите все меры предосторожности…»
Начальник комиссии по эвакуации морщится. Легко предписать. А, ну-ка попробуйте справиться с этими людьми, в каждом из которых сидит мелкий авантюрист, каждый из которых не прочь наживиться.
— Есть у вас надежные ребята? — спрашивает он своего помощника.
— Есть, некий Передрягин — аккуратный служака и, по- видимому, честный человек.
— Поручите ему наблюдение за погрузкой золота, — говорит начальник.
— Слушаюсь!
На вокзале спешная работа по погрузке золота. Подводы с ценными бумагами и деньгами под усиленной охраной под’езжают к товарной платформе. То тут, то там шныряют банковские служащие с папками дел и связками ценных бумаг.
Передрягин у буфета нервно пьет чай стакан за стаканом, по временам боязливо поглядывая на часы.
Наконец он расплачивается, нервно закуривает папиросу и быстро направляется к выходу.
— Нет ли у вас спичек?
— Пожалуйста!
Спросивший японец берет коробочку ленивым движением, зажигает спичку и рассеянно кладет коробочку к себе в карман.
— Ах, простите, я совсем забыл, это ведь ваши. Благодарю. — И он возвращает Передрягину спички.
Но тут уже другая коробка, не та, которую дал Передрягин. А на дне той под спичками крошечная записочка:
30 слитков по 5 фунтов.
20 слитков по 3 фунта.
Золотой монеты на 200 тысяч.
Банковских билетов 102 милл.
3-й и 5-й вагон.
— Йес, — ухмыляется про себя японец, развернув бумажку. Вдруг он чувствует, как сзади вплотную к его голове наклонилась чья-то другая голова. Голос:
— Ни с места!
Твердая рука сдавливает кисть японца.
Группа белогвардейцев расположилась за курганом около полотна железной дороги. Нетерпеливо кого-то ждут.
— Где он? Пора уже. Сейчас прибудет поезд.
— Он должен на вокзале получить сведения о вагонах.
— Кто-то идет! Слышите?
Вблизи показываются несколько человек. Впереди них японец.
— Кто там? — все вскакивают на ноги.
— Свой! — отвечает японец. Все опять спокойно усаживаются.
В то же время из-за кустов с криками и выстрелами выбегает несколько человек, затем еще и еще… Плотное кольцо окружает белогвардейцев. Это ребята пережогинского отряда. Их около сотни. У белогвардейцев опускаются руки.
— Что, попались, голубчики! — смеется Бобров.
— Ну, сдавайте оружие и убирайтесь, пока пули вас не догнали.
…Вдали уже показывается дымок паровоза. Через несколько минут с грохотом и шумом приближается поезд, вблизи под’ема заметно замедляя ход. Несколько пережогинцев бросаются к паровозу и ловко вскарабкиваются к машинисту.
Поезд — стоп.
Все бросаются к запломбированным дверям 3-го и 5-го вагонов.
— Даешь золото! — кричит Бобров.
— Золото — наше!
Там, где кончаются Байкальские туннели, лента рельс вырвавшись из-под сводов, делает крутой поворот на юг, убегая в тайгу, там, под Верхнеудинском; легкими мостами она перебрасывается через Селенгу, Ингоду — скатываясь к песчаной, терпкой смоляными запахами Чите — ключу всего Дальнего Востока.
Отсюда две дороги: в Китай и на Амур.
В этом повороте близко надвинулась тайга.
Бесшабашный поезд летит, качаясь на закруглениях, то ускоряя, то замедляя ход… — неопытная рука им управляет; гремит тайга, переливается, — ей вторят холодные ключи, да крики птиц.
Осень горит всеми цветами озноенных, обожженных листьев и зачервленных сгорающих игл.
Гром поезда по временам заглушает пулеметный чокот и одиночная беспорядочная винтовочная стрельба.
Напуганный, настороженный, он мчится неизвестно куда, удирает… Тревожные гудки от времени до времени нарушают его беспорядочный грохот бега. — Точно подбадривает он себя этим гулом, грохотом колес, залпами выстрелов.
Но вот на тормозах все задрожало. Крики, выстрелы… и пачками из товарных вагонов сваливаются к насыпи вооруженные, разношерстно одетые люди.
— Тащи их!..
— Сюда тащи! — и несколько человек гурьбой бросаются к вагону, рвут дверь, вскарабкиваются туда и через минуту ящики один за другим, обитые железом, продолговатые, спускаются с вагона и грузно увязают в балласте насыпи. Другие подхватывают их снизу и тащат в конец эшелона на рельсы.
— Сюда, братва!.. — кричит какой-то истошный голос.
— Эй, вы, обормоты, что затеяли? — и взлохмаченная седая голова свешивается из оконного люка заднего американского вагона.
— Иди сюда — узнаешь! — кто-то кричит.
— А то опоздаешь, — смеются…
