Седая голова быстро подымается от карты, и генерал торопливо собирает сводки и план со стола. Звонит. Через другую дверь появляется молодой офицер.
— Возьмите это! Люксу отведите через черный ход и вывезите в закрытом автомобиле к бухте Улис.
— Слушаюсь! — рука к козырьку.
— Идите!
Оба уходят. Люкса пытается протянуть руку, но ее как будто не замечают.
— Шпион, а туда же с этикетами, — беззвучно смеется генерал, — и все-таки он молодец.
— Как бы они не встретились с Сухановым.
— Не беспокойтесь, доктор. Через минуту я ухожу, не хочу видеть этого… он останавливается.
В дверь стучат.
— Войдите!.. — говорит немного необычным голосом доктор Гирса, член национального совета чехо-словацкой армии в России.
Быстро входит Суханов, — простое, открытое русское лицо его чуть-чуть освещено улыбкой; чесучовая косоворотка и поверх ее студенческая тужурка дополняют его молодость и жизнерадостность. Но здесь надо быть на чеку и серьезным, и — он серьезен.
— Генерал Диттерихс, — знакомит их Гирса. Оба нехотя протягивают руки. Здороваются. Все садятся.
— Товарищ Тонконогий, автомобиль готов.
— Вижу! — он в это время смотрит через окно на улицу и видит, как проходит небольшой отряд чехов. Коренастые, крепкие, они чеканно и легко шагают по асфальту.
— Видите?.. — говорит он товарищу.
Смотрят, не говорят, потом:
— Я вечером уезжаю на фронт — держите со мною самую тесную непрерывную связь. Информируйте меня чаще. А сейчас позовите этого… — он остановился.
— Кого?
— Ну, как его, эмигранта, маленького, черного, сухощавого… Ну, что работает по связи с чешским штабом.
— А, Люкса!.. Сейчас, — уходит.
Тонконогий углубляется в сводку. Молодое черное, с едва пробивающимися усиками лицо, даже очень молодое, чуть-чуть пухлое; плечи покатые, слабые; узкая впалая грудь.
Но зато какие тихие ясные глаза, такие глубокие и грустные. Как он стал военным? Был офицером в царской армии. Сейчас — командующий войсками Приморской Области. — Про это знает только одна гражданская война, да Великая Русская Революция.
Вошел Люкса. Панибратски поздоровался и, бесцеремонно развалившись в кресле, вынул портсигар, — хлопнул по крышке, открыл и протянул его Тонконогому. — Тот мотнул головой.
— А! Я и забыл, что ты не куряйшь.
Тонконогий улыбнулся на его постоянное и как бы намеренное неправильное произношение слов.
— Знаете, Люкса, — чехи что-то уже очень стали разгуливать… Потом ребята говорят, что у них там под лагерями у Черной речки роют окопы. К чему это все… Ваши сводки неопределенны. Дополните — все, что знаете нового.
— А что я знайт… знайт, что все чепуха: они верят Суханову… ждут пароходов… ухаживают за бабами, ну и… немножечко побрякивают своими австрийскими винтовками без патрон — и все.
— Все ли? — Разоружить их бы надо…
— Вот как раз то, что надо Диттрихсу, который ждайт только этого, чтобы устроить провокации, на которую никак не может сговорить Гирсу. А Гирса — умный, но трусайт чуть-чуть… — он знайт — чехи не хотят воевать… А вот это их заставит взяться за оружие… Слышал — как было Иркутске.
— Да-а, может быть так.
— Так, я говорю… Я сегодня ночью достану такой документик, что вы все ахнить — как они любят друг друга. А это — гарантий, что ничего у них не выйдет — уедут себе. Только не надо дразнить гусей. — Пауза. Потом, как бы вспомнив:
— Да, ты едешь на фронт?
— Сегодня ночью.
— Я поеду с тобой — надоело здесь болтаться в тылу да возиться с этими олухами…
— Ну, что же — едем…
Большое здание Чосен-Банк. Находится оно в самом центре города, по Светланской.
Быстро оглядываясь, юркнула в его зеркальные двери фигура в сером.
Бегом по лестнице.
К окошечку кассира за решеткой:
— Чек, пожалуйста чек! — и рука в черной перчатке в окно.
Здороваются — на пальце перчатки горит рубин с крестом.
— Коросо… коросо… — и японец улыбается, приседает, — как здоровье английского посланника?
— Он вполне здоров — и глаза на подпись на чеке; а там — английский росчерк красным.
Оба улыбаются. Из большого стального шкафа пачка иен вынута и вкладывается в руку в черной перчатке.
— Вот, поджалюйста, господин Люкс…
Быстро палец к губам и охват глазом зала. — Никого! Палец с рубином грозит через окошечко. — Японец скалит зубы:
— Коросо… коросо…
— Заседание Совета считаю открытым!
На председательском месте Суханов. Ему лет двадцать восемь-тридцать. Интеллигентные тонкие черты лица.
Его знает Владивосток. Он подпольный работник. Для кого товарищ Суханов, для кого Суханов, а для кого просто Костя.
Его доклад:
— Товарищи! Мы получили приказ Троцкого. Он предостерегает нас от чехов, находит их скопление в Владивостоке нежелательным…
— И верно! Верно! — раздаются голоса с мест.
— Товарищи! — продолжает Суханов. — Я все-таки думаю, что опасность тут преувеличена…
Он останавливается, подыскивая подходящих слов для выражения своей мысли.
— Вы идеалист! — резко перебивает его Раев — у вас розовые очки. — Дайте мне слово!
Суханов смущенно заканчивает свою речь двумя, тремя фразами. На трибуну поднимается Раев.
