Тогда, в первый день, Танджиро неотступно сидел под дверью, плача и умоляя, и каждый крик любимого терзал его слух. Но истязание не продлилось долго. Внезапно в кабинете управляющего наступила полная тишина. Танджиро ждал, что вот-вот дверь откроется, и ему отдадут избитого Иноске, но ничего не происходило. Он так и оставался полуодетый, застывший на ледяном полу в ожидании, пока Зеницу не нашел его и не уговорил пойти к клиентам, чтобы не провоцировать Музана еще больше. Танджиро надеялся, что управляющий по своему обыкновению появится в гостиной, но его не было. Как и следующие две ночи.
Спустя три дня, Музан зашел в спальню Цветов и кивком приказал мальчикам следовать за ним. Приведя Танджиро и Зеницу в свой кабинет, он указал рукой на дверь туалета и коротко бросил: «Забирайте». Кинувшись в маленькую темную комнату, друзья нашли там Иноске, отчаянно дрожащего и забившегося в самый дальний угол.
Наказание, постигшее Иноске, было воистину ужасным. После того, как Музан понял, что он не настолько восприимчив к побоям, как ему хотелось бы, он зашвырнул покрытого кровоточащими ссадинами мальчика в туалет, смежный с кабинетом, и оставил его там, одного, в полной темноте и без какой-либо пищи на долгих три дня. Что пережил пленник за это время сложно описать словами. Достаточно было лишь увидеть его, в синяках и подтеках засохшей крови, кутающегося в свою тонкую рубашку, не спасающую от холода, чтобы сердце Танджиро заныло от нестерпимой боли, а Зеницу ударился в слезы. И как бы мальчикам не хотелось отомстить за друга, они лишь молча проскользнули мимо Музана, не поднимая глаз, чтобы отвести Иноске в спальню.
По дороге в комнату Цветов Иноске не размыкал глаз, щурясь от нестерпимо яркого света, и не произносил ни слова, хотя Танджиро, не переставая, разговаривал с ним, спрашивал, как он себя чувствует и чем они могут ему помочь. Иноске был настолько истощен и вымотан, что едва передвигал ноги.
Наконец добравшись до кровати, Танджиро и Зеницу осторожно уложили изможденного юношу в постель, укутав его непрерывно дрожащее тело в два одеяла, и согревшийся Иноске моментально уснул. Танджиро рассказал Гию и Ренгоку о том, где все эти три дня провел их друг, сопровождая рассказ горькими рыданиями. Танджиро искренне считал себя виновным во всем, что произошло с его возлюбленным. И он как никто другой понимал Сабито, принявшего все полагающееся им с Гию наказание только на себя. Танджиро, не размышляя и секунды, с радостью поменялся бы местами с Иноске, лишь бы не видеть сейчас жесткие спутанные волосы и засохшие следы слез на расцарапанном лице мальчика, свернувшегося комочком под теплыми одеялами.
Но дальше стало только хуже. Очнувшись ото сна, Иноске, казалось, потерял волю к жизни.
Он не разговаривал. Совсем. Юноша лишь ничего не выражающим взглядом смотрел прямо перед собой, и его глаза уже не блестели так, как прежде. Он не отвечал ни на ласковые слова, ни на жесты отчаянно цепляющего за него Танджиро. Сейчас он больше всего походил на игрушку, изломанную жестоким ребенком. Даже Гию, не сильно отличающийся от него, был шокирован тем, во что Музан превратил их самого пылающего жизнью Цветка.
Зеницу и Танджиро сбивались с ног, по несколько раз в день бегая вверх и вниз по лестнице, чтобы помочь спуститься на кухню своим друзьям. Но даже еда не возбуждала интереса Иноске. Танджиро приходилось насильно кормить его, пока юноша машинально пережевывал и проглатывал пищу, а затем возвращался обратно в кровать, в согревающие объятия одеяла.
Его скорбный лежащий в постели силуэт напомнил Танджиро первый день в Саду Греха. То, как его сразу расположил к себе Ренгоку, то, как он захотел стать другом Зеницу, едва пожав мальчику руку, и то, как влюбился без памяти в свое маленькое сонное чудовище, вылезшее из-под одеяла. Он вспомнил их первый совместный обед, счастливые улыбки Сабито и Гию, пригласивших его стать членом их семьи. А что теперь?
Теперь комната Цветов стала филиалом ада. Безразличный ко всему Гию, из последних сил улыбающийся, но умирающий с голоду Ренгоку, Зеницу, постоянно сражающийся сам с собой и терпящий поражение за поражением, Иноске, жалобно смотрящий на своего любимого и не произносящий ни слова, и он сам, с глазами полными слез, тоскующий по своему прежнему дикому мальчику и былым временам — вот они, самые прекрасные и желанные мужчины, свидетельство того, что может сотворить с нежными Цветами суровая рука ревнивого садовника, мечтающего сохранить свой Сад лишь для себя.