Жена чайного плантатора полностью

– Так нельзя, Лоуренс, правда нельзя!

Она побежала в свою комнату, скинула туфли и в порыве гнева швырнула их о стену, после чего разрыдалась. Потом задернула шторы, сняла платье, бросилась на кровать и уткнулась носом в подушку. Через некоторое время, видя, что Лоуренс не приходит, она залезла под одеяло и, жалея себя, натянула его на голову, как делала в детстве. Мысль о доме вызвала новый прилив слез, и Гвен плакала, пока у нее не защипало глаза.

Она вспомнила, как накануне спросила у Навины, почему та не была айей и Верити тоже.

Навина замялась:

– Более молодая женщина. Более сильная.

– Но ты хорошо знаешь Верити?

Старая айя как-то неопределенно покачала головой:

– И да и нет, леди.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы встречаете с ней трудности. Когда была девочкой, она все время делала проблемы.

Подумав об этом теперь, Гвен еще сильнее захотела, чтобы Фрэн была здесь, когда родится ребенок.

Прошло еще немного времени, и она услышала стук в дверь, а потом голос Лоуренса:

– С тобой все в порядке, Гвендолин? – (Она утерла глаза одеялом, но не ответила. Это, правда, было нечестно, и теперь она выглядела дурой. Гвен решила не разговаривать с ним.) – Гвендолин? – (Она шмыгнула носом.) – Дорогая, прости, я был резок.

– Уходи!

Она услышала, как он подавил смешок, а потом, несмотря на свое прежнее решение, рассмеялась, заливаясь при этом слезами. Когда Лоуренс открыл дверь, вошел и сел на кровать рядом с ней, она протянула к нему руку.

– Гвен, я люблю тебя. Я не хотел тебя обидеть.

Он вытер ее лицо и стал целовать влажные щеки, потом задрал на ней сорочку и перевернул ее на спину. Она смотрела, как он снимает ботинки и брюки. Он был такой мускулистый и загорелый, что она всегда возбуждалась, видя его обнаженным. Когда он снял через голову рубашку, она почувствовала, как напряглись у нее груди и поджался живот. Она не могла скрывать своего желания, и это явно заводило его, а в ней самой разжигало страсть еще сильнее.

– Иди ко мне, – сказала Гвен и, не в силах больше ждать, протянула к нему руки.

Лоуренс усмехнулся, и она поняла, что он собирается растянуть удовольствие. Он положил теплую ладонь на едва заметную выпуклость ее живота и стал нежно его поглаживать, пока она не застонала. Потом поцеловал ее туда и, продолжая легонько, как бабочка крыльями, прикасаться губами к ее коже, стал двигаться вниз, пока его голова не скрылась у нее между ног.

Она, конечно, оказалась права. Он медлил, и в конце концов она почти зарыдала от облегчения.

Когда родители Гвен ссорились, ее отец никогда не говорил «прости», он как будто вообще не знал такого слова. Вместо этого он приносил матери чашку чая и печенье с орехами. Она громко смеялась. Это «прости» было намного лучше печенья, и если они с Лоуренсом всегда будут так мириться, может, стоит почаще ссориться?

Если не считать размолвки из-за Верити, Лоуренс был сама заботливость. Гвен приходилось не раз говорить ему, что пока она еще только ждет ребенка, хотя на самом деле была в восторге от его нежной заботы. В июле, после незначительной стычки по поводу разумности путешествия в ее состоянии, они отправились в Канди с Кристиной и еще одним приятелем, но не с мистером Равасингхе. Когда Гвен спросила Кристину, где Сави, та лишь пожала плечами и ответила, что он в Лондоне.

Праздничное шествие произвело на Гвен сильное впечатление, хотя ей приходилось цепляться за Лоуренса из страха, что ее затопчет если не слон, то толпа. В воздухе пахло цветами и благовониями, и ей приходилось время от времени щипать себя, чтобы проверить, не спит ли. Гвен, в платье для беременных, выглядела неброско в сравнении с эффектной Кристиной, одетой в струящийся черный шифон. Однако, несмотря на упорные попытки американки привлечь к себе внимание Лоуренса, тот, казалось, не проявлял к ней особого интереса, и Гвен почувствовала, что подозревать мужа в неспособности устоять перед чарами этой женщины было с ее стороны просто глупо.

После этого, хотя ее и мучили несколько недель приступы тошноты, Гвен, казалось, плыла в каком-то блаженном тумане. Лоуренс говорил, что она расцвела и никогда еще не выглядела такой прелестной. Она так себя и чувствовала. Верити не возвращалась из гостей. Время шло. Только когда Гвен была уже на пятом месяце, Флоранс Шуботэм, приглашенная к ним на чай, заметила произошедшие в ней изменения. Другие люди, вероятно, тоже обращали на это внимание, но именно Флоранс сказала вслух, что Гвен что-то слишком округлилась, и предложила позвать врача.

На следующий день в комнату Гвен вошел Джон Партридж, протягивая к ней руки. Она была рада видеть его.

– О, как хорошо, что вы пришли, Джон, – сказала она и встала. – Я надеюсь, со мной все в порядке.

– Не нужно вставать, – сказал он и, когда Гвен присела на край кровати, спросил, как она себя чувствует.

– Я немного утомлена, и мне ужасно жарко.

– Это нормально. Больше ничего вас не беспокоит?

Гвен закинула ноги на постель:

– У меня немного опухли лодыжки.

Партридж пригладил усы и пододвинул свой стул к кровати: