– Есть какая-то особая причина, почему вы заботитесь об этой девочке? – (Гвен вперила в него безразличный взгляд.) – Вы знаете, кто ее отец?
– Я его узнала, если вы об этом.
– Он один из главных агитаторов на плантации. Вы, наверное, не забыли, как однажды этот человек воткнул себе гвоздь в ступню, пытаясь вытребовать незаработанные деньги. Вероятно, он и ногу ребенку сам сломал.
Теперь Гвен уже трясло от смеси злости и страха.
– Нет, мистер Макгрегор, он этого не делал. Она упала из окна сыроварни.
– Откуда вы знаете?
Гвен выдержала его взгляд, жалея о сказанном:
– Давайте лучше сосредоточимся на том, как нам доставить ребенка домой, не причинив ему вреда.
– Что она делала в сыроварне? Рабочим запрещено приближаться к дому. Вам это известно.
Гвен ощутила жар на щеках.
– Лучше не говори ему, – пропищал Хью.
Макгрегор заглянул в комнату и резко спросил:
– Чего лучше мне не говорить? Что эта паршивка делала в сыроварне?
– Я…
Наступила напряженная тишина.
– Думаю, она приходила за молоком.
– Мама! – крикнул Хью.
– Приходила за молоком! Дайте-ка я выражусь без обиняков. Вы говорите, она воровала?
Гвен уставилась в пространство перед собой, и ее охватил ужас.
– Я ее не видела. Просто у нее платье было мокрое, окошко осталось открытым, и на полу в сыроварне кто-то пролил молоко.
Хью вышел из кладовой, встал рядом с матерью и просунул ладошку ей в руку.
– Она взяла молоко для своего младшего брата, – сказал он. – Ее братик заболел, и она подумала, что так ему станет лучше. Она очень сожалеет.
Макгрегор поморщился:
– Еще бы! Ее отец пожалеет об этом еще больше. Наверняка это он подговорил дочку. Ее отца высекут и лишат дневного заработка. Я не допущу, чтобы мои работники воровали из хозяйского дома.
Гвен ахнула. Этот человек, кажется, совершенно лишен сострадания к людским несчастьям.
– Мистер Макгрегор, прошу вас. Это всего лишь немного молока.
– Нет, миссис Хупер. Если такое сойдет с рук одному, остальные тоже полезут. Мы должны управлять строго, иначе начнется хаос.
– Но…
Макгрегор поднял руку:
– Мне больше нечего сказать по этому поводу.
– Он прав, – встряла Верити. – Теперь секут меньше, чем раньше, но все равно иногда нужно напомнить рабочим, кто тут главный.
Гвен пришлось напрячься, чтобы не сорваться на крик.
– Но у них теперь есть права, разве не так?
Верити пожала плечами:
– Вроде того. Из-за распоряжения о минимальном размере заработка рабочих на плантациях им подняли плату и стоимость субсидируемого риса устанавливается принудительно, но это все. Не забывай, что за три года до этих указов мы уже снабжали рабочих рисом по низким ценам. Лоуренс всегда поступал по справедливости.
– Я знаю.
– Но видишь ли, в указах ничего не сказано о запрете порки.
Стоявшая во дворе женщина, которая отошла в сторонку во время этой перебранки, снова подала голос, и Гвен подошла к ней. Она заметила аккуратно разделенные на прямой пробор волосы, широкие ноздри, выступающие вперед скулы и золотые серьги, вдетые в длинные мочки ушей; под оранжевым сари на ней была чистая хлопчатобумажная блузка. Вероятно, эта женщина принарядилась, чтобы явиться в господский дом.
– Что она говорит, Хью?
– Она надела лучшую одежду и пришла забрать Ананди домой.
– Скажи ей, чтобы возвращалась. До дома слишком далеко, девочка не сможет столько проскакать на одной ноге. Мы с Верити привезем Ананди на машине. Она будет сидеть вытянув ногу на заднем сиденье. – Гвен бросила взгляд на золовку, которая явно колебалась. – Верити?
– Ну ладно.
Вечер прошел тихо. О визите Сави Равасингхе не было сказано ни слова, хотя Гвен по-прежнему чувствовала себя несчастной, отчасти из-за нежданной встречи с художником, отчасти из-за ругани с Макгрегором. Она решила, что это Верити все ему рассказала, иначе с чего бы он появился в доме в День Пойя. Было не слишком прохладно, но огонь в камине так приятен, и Верити растопила очаг. Так как у слуг был выходной, Гвен сама приготовила простую еду: сладкие гренки и блинчики с фруктами и кокосом.
Занавески на окне были отдернуты, и она любовалась блеском лунной дорожки на воде. Нежно серебрящаяся поверхность озера чем-то напомнила ей атмосферу в Оул-Три и прозрачный пруд на вершине холма недалеко от дома. В полнолуние он так же мерцал, и ей всегда казалось, будто усадьба переносилась в какой-то призрачный, потусторонний мир.
– Смотри, мама, я ем морковку, – сказал Хью. – И Уилф тоже.
Гвен взглянула на его тарелку:
– Это не морковка, а дольки апельсина.
– От апельсинов тоже лучше видишь в темноте?
Гвен засмеялась:
– Нет, но они тоже полезные. Как все фрукты.
– Не сыграть ли мне? – предложила Верити, вставая со стула.
Она села за рояль, и Хью стал петь военные марши, придумывая на ходу слова, которых не знал, и хорошо, что не знал. Он хотел, чтобы мама тоже подпевала, и нетерпеливо на нее поглядывал, но она покачала головой и сослалась на усталость, хотя на самом деле просто была не в настроении.
Когда Хью уложили спать, Гвен присела на корточки у камина и пошевелила кочергой дрова, чтобы лучше горели.
Верити откинулась на леопардовую шкуру:
– Я люблю дни полнолуния.
