Хорошо ещё сегодня ветрено, прохладно, облака серые так и плывут куда-то лениво с холодных северов на юг, к тёплому и бурному по осени морю. Но сухо зато, ни дождя, ни снега. Григорий заныкался в кусты поглубже от ветра и лишних глаз, залез в карман, достал изъятую на обыске у Теодоро связку писем. Пошёл читать всё подряд, ругаясь на тусклый осенний свет и с трудом разбирая вычурные, непривычно для Кременьгарда выглядящие вежливые обороты.
Вроде ничего такого, всё обычное... Ну, насколько оно может быть обычным в таком состоянии. Немногословные, но искренние до боли в груди письма Катерины, куда более подробные и цветастые – жаль даже, что поддельные – ответы из Трехзамкого, якобы, города. Ничего такого между строк нет, вроде бы – ну разве что литератором покойник Теодоро был хорошим. Не знал бы Григорий заранее, что подделка и отвечает на Катькины листы не заботливая старенькая мама, а не обделённый литературным даром подлец – не поверил бы. Только вот...
Под арками, по галереям дворца раскатилась торжественная, негромкая музыка, в цветных окнах верхнего третьего этажа заиграли неяркие огни. Обед у них там. Торжественный? А может, и не очень, но страже и такого не положено. Завтрак же в брюхе давно кончился и переварился, равно как и утащенный по дороге к дворцу пирожок тоже исчез в зубах у Григория. И в письмах как на грех: «А брокколи да капуста цветная подорожала, зато орех хала самосадом растёт, размолоть – так борщ с ним на диво наваристым получается». И так далее, ещё на пару страниц, описано подробно и вкусно, да так, что Григорий сильно вдруг пожалел, что жрать на посту не положено.
«Слушай, ну просила же – не читать. Личное же», – недовольно прозвенел в голове укоризненный донельзя Катькин голос.
«Твои не читаю, а Теодоровой, не к ночи будь помянутой морде разбойной, я ничего подобного не обещал», – так же мысленно ответил Григорий.
Дальше спросил, больше чтобы перебить тему:
– А чего это за брокколи? И орех что за такой?
«Вкусное... Растёт у нас в Трехзамковом такое огородие. А орех так вообще на дворе. Утром проснулся и собирай сколько хочешь».
– Что и впрямь в борщ кладут? – удивился Григорий, ловя смутную мысль, кошкой пробежавшую на краю сознания.
За хвост её... Нет, не ловится, зато на Катькин голос прибежала, приманилась сама.
«Обязательно, такая вкуснота получается...»
– Вот только Теодоро это откуда знать? Он в твоём Трехзамковом не бывал, этих брокколей и орехов в глаза не видел. У нас больше буряк да капуста обычная, белая, а цветной и не знают. Да сметаны побольше, да мясо хорошее и чесноку с луком и чёрный хлеб обжарить сперва. И посолить. И в общем-то всё. Откуда? Точно, кто-то совет давал. Вот и первая зацепка. Наш главный по чернокнижию или у вас бывал, или часто с вашими дела вёл и нахватался.
В ответ – тихий, протяжный и словно испуганный звон. Призрачный голос заметался, опять словно забился в испуге.
«Не лезь, Гришенька, не надо, пожалуйста».
Чего может бояться призрак, всё плохое, казалось бы, с ним случилось уже? Ан нет... Надавишь – так звонкий голос зазвенит и погаснет, обидится лёгкая тень и уйдёт. Будет жалко. Ладно, пойдём другим путём, как говорил мамонт, забираясь по хобот в болото.
– Кать, а Кать... – негромко сказал, постаравшись сделать голос как можно тише и ласковей. – Расскажи, а с чего ты вообще на нашу сторону побежала?
«Ну, это...» – голос звенел недоверчиво, будто не знал или не решался говорить...
– Да всё равно же стою, всех лебедей давно пересчитал, ничего не делаю. Расскажи что-нибудь, а?
«Ладно...»
Мысль – должно быть тяжёлое воспоминание пробило завесу слов, обернулась сразу картинкой в голове у Григория. Прямо поверх красивого сада и изящных, белых, плывущих по тёмной воде лебедей.
Оплавленные чёрные стены, копоть, камень потёкший и потрескавшийся от свирепой жары. Запах копоти, куфра, едкий пороховой дым, сладковатый, противный до ужаса дух гнили и разложения. Вспышка, косматый, летящий в небе огненный шар. «Слеза Единого», – осколком сознания Григорий узнал имперское боевое заклинание. Страшное, казалось – сейчас оно летело прямо в него. Дрожь земли – не земли, точнее, там в видении Катерины под ногами был крепкий каменный пол. Донжон Марьям-юрта, старая, ещё при царе Фёдоре построенная цитадель. Пол вздрогнул, с потолка потекла серая извёстка – ручьём. Крепость стонала, выдерживая раз за разом удары своих создателей, но... С оглушительным скрежетом что-то рухнуло где-то там вдалеке. Камни, даже заклятые, давным-давно перебрали свой предел прочности.
Взгляд Катерины метался, от стены к окну, затянутому радужной силовой плёнкой. Мелкая перепончатокрылая тварь влетела, прорвав радужную защитную сеть. Острые зубки во рту, когти на крыльях, она перевернулась в воздухе, закричала, разинув пасть. Страха не было, напротив – волною пробежало узнавание, и надежда толкнулась было в груди. Развалившаяся, правда, тут же, стоило «сойке» – Григорий поймал имя мелкого демона у Кати в голове – усесться на руку и заорать хриплым, но вполне человеческим голосом:
