Хорошо боярин этого не слышал, так что Григорий спокойно продолжал.
– Меня позвали, и вроде, говорят, чужая, ни с кем не зналась. Ну и что – ножом, померла так померла. И списали бы да забыли... Только вот как я расспросил, да слух мне и сказали: деньги у вдовы были и много. Она на Университет работала, там на жалование не скупятся, да и от мужа покойного оставалось.
«Да какие у меня деньги, – снова, но теперь уже насмешливо фыркнул призрак. – Всех сбережений дырявый алтын да ломана полушка. А если проверят? Как отпираться будешь?»
Вот насчёт «проверят» Григорий был спокоен. Люди обожают сплетни, так что среди глупостей и всякой шелухи, которую наговорили слободские у сьезжей избы, писарь записал и рассказ про якобы несметные богатства покойной. Так что с непоколебимой уверенностью продолжил, подводя боярина к нужному решению. Нигде не соврамши, между прочим:
– И тут не успел шум улечься, приезжает полусотник по кличу «Молчун», в разрядный список записан по стрелецкой слободе. Они с Андреем вместе Марьям-юрт брали. Сам по стрелецкой записан сейчас, по родне, но родом из речной слободы был. И жинку Андрея Тулугбекова знал. А тут вроде случайно поскользнулся и утоп...
«Да не знала я его! Говорила же тебе! В глаза не видела».
– И утоп больно удачно, – пробасил себе под нос боярин. – Так-то помыкались бы с этой Тулугбековой, да кто знает – были деньги или нет. И забыли. А тут царёв полусотник челобитную бы подал, так, мол, и так – справедливости прошу, правды о смерти вдовы павшего за царицу и веру боевого товарища. Прав ты, Гришка. Слишком вовремя для татя этот Трифиллий поскользнулся. Короче, завёлся у нас в Заречье, неведомый лихой человек. Совсем как ведомый, выходит, только неведомый. Только с «ведомыми» оно понятно, на них и уложения, и порядок указом прописанный, а вот неведомого как искать? Ладно, святой Трифон тебе в помощь – ищи, раз вызвался. Кто бы ни был. Ещё на царёвых людей руку поднимать вздумал, ирод. Свободен.
Григорий поклонился и вышел, и холодный осенний ветер на улице с размаху хлестнул его по лицу. Вместе со звоном в ушах. Малиновым, ласковым и злым вместе с тем звоном – голосом:
«Ты что там наболтал, ирод, медведь мокшанский? Какие Вольные города, какое состояние тебе?»
– Да ладно тебе, Катя... Это же pia fraus...
«Чего?»
– Ложь во спасенье, чего, ты что у меня – в языках совсем немощна? Всё одно ведь – бегать, искать этого «комара» буду, как не уговаривай. А по приказу бегать удобней, да и вообще...
Но тут в небесах глухо пророкотало, призрачный звон-голос затих. Григорий оглянулся, увидел, что погода совсем испортилась. Небо закипело хмурыми тяжёлыми волнами свинцовых облаков, бесконечные вереницы тёмно-сизых туч ползли из-за горизонта, гонимые ветрами. Осенний день и без того короткий, тучи затянули его, день померк раньше обыкновенного, превратив всё в бесконечный и серый вечер. И было понятно, что вот-вот лопнут тяжёлые облака, всё рухнет холодным, осенним ливнем. Григорий достал трубку, задумчиво покрутил её в руках, раздумывая: сесть и закурить, или же ещё раз пройтись по речной слободе. Поспрашивать, может, кто чего видел вчера? Заодно заглянуть кабак и узнать, с кем вчера пил покойный, и кто ещё там был.
В итоге убрал трубку обратно в кисет... в этот момент в него буквально врезался мальчонка лет девяти. Видно было, что пацан долго бежал, тяжело дышал, раскраснелся:
– Дядя пристав, дядя пристав, меня тятя к вам послал. Говорит, зови господина пристава. Дескать, он сказывал, если пропажа какая найдётся – сразу звать.
В этот раз Григория встретил только один из братьев. Оно и понятно, хлопот и без того много – и по хозяйству, и с покойным. Нельзя каждый раз всех мужиков в доме от дел отрывать. Легонько поклонившись, но не гостю, а пайцзе – как знак, что Григорий сейчас выступает от имени царицы и власти, а потому слова будут сказаны как имеющие вес перед законом – мужик начал:
– Дочка старшая у меня вышивать учится. Ей Трифиллий в подарок и привёз ниток, да особых, таких у нас не сыскать. Не золотые и серебряные, вроде нить обычная, а блестят не хуже злата-серебра или разными цветами. Такие нитки в Вольные города из-за моря привозят, а у нас их и нет, почитай. У Трифиллия жинка покойная – мастерица была, вот и свояк в этом и понимал. Так вот, жинка ему такой ниткой кисет и кошель вышила. Память была, никогда свояк с ними не расставался. Мы-то поначалу не сообразили, а Настёна-то, она ещё тогда вышивку рассматривала и такую же дядьке в подарок хотела сделать. Она и говорит: тятя, мол, а кошель-то где? Дядько Трифиллий с ним никогда не расставался.
Григорий на это зло ощерился. Угадал, точно не сам утоп. А тать в этот раз жадный попался. Позарился таки.
– Дочка рисунок сможет обсказать? Найду и татю кулак засуну по самое... в общем, пожалеет.
– Она у меня хорошей мастерицей будет. Всё запомнила. Эй, Настёна, – крикнул мужик, – поди сюда. Тут тебя спросить хочут.
