– Волосы длинные, брови почти срослось, а цвета их ты не знаешь – как так, дорогой? Странно. Впрочем... Подожди, Григорий, почему ты говоришь в прошедшем времени?
– Да. Его тело нашли у реки, утром, под мостом у странного дома.
Юнус-абый замер, откинувшись, на мгновение – закрыл глаза. Кадык его дёрнулся, на мгновение – по ушам хлестнул мелкий и дробный стук. Каменные чётки закрутились, защёлкали меж тонких пальцев. На выдохе – рванул в небо протяжный, торжественный возглас:
– Машалла! – Юнус-абый распахнул глаза снова, тихо, очень медленно проговорил: – Странно, я думал, что буду радоваться. А вот, сбылось и почему-то не радостно.
К удивлению Григория – он потянулся, достал из резного шкафа бутылку. Налил светлую, мутную водку в стакан, толкнул по резному столу Григорию под нос:
– Выпей, Гриш. Мне южный закон запрещает, а ты выпей, проводи... Справедливый был человек. Это моя сабля оставила ему этот шрам, а его печать – забрала изрядный кусок моей жизни, но всё равно. Он мог взять гораздо больше, но написал в бумаги лишь то, что сумел доказать, хоть честность и стоила ему боярской шапки. Всё равно... А теперь, выходит, он мёртв. Только ты ошибся, Григорий, не лихой он был человек. Наоборот. Эх, пусть Господь единый будет также справедлив к тебе, Талиб, легавый пёс царского махбарата...
Юнус-абый опять замер на мгновение, застыл, подняв глаза к небу. Коротким жестом – ополоснул лицо. Встряхнулся, опять – сверкнул на Григория из-под бровей чёрными, острыми как у птицы глазами.
– Говоришь, убили его?
– Да. Сегодня ночью или поутру. Тело изуродовали до неузнаваемости, подкинули рекой, под странный дом.
– Махбаратчикам под нос. Наглость... И ты ищешь, кто у нас борзый такой? Почему ты, а не лазоревые кафтаны?
– Ну их в пень... Бегаю тут за одним, а они у меня поперёк дороги вылезли, со следа сбили. Теперь как собака, кругами, пытаюсь обратно взять след. Может, слышал – Сенька Дуров такой, речник из слободских?
– Вроде, вроде... – проговорил он, медленно, перебирая в пальцах каменные, стучащие чётки. – Единый Господь знает лучше, конечно же, но... Я слышал это имя всего один раз. Была на реке ватага – из мелких, да и честно говоря, поганой, шакальей породы. Из тех, которым самим кистенём махать боязно, а вот утопленника или лодью разбитую на реке ободрать... Пару лет ходили гоголем, говорили – у них фарт, удача и добыча сама в сети плывёт. А потом атаман их ко мне заходил, сильно пил и ругался. Уже бедный, оставила их удача. Вот он как раз искал Сеньку Дурова, кричал пьяный, что покажет ему. Будет, мол, знать, что значит «скучно»... Я его выгнал тогда – не люблю пьяных, а пьяных шакалов – тем более. А ватага та исчезла потом, ни в городе, ни на реке про них больше не видели и не слышали...
Григорий осторожно выдохнул, почесал в затылке – вместе с рассказом писаря в речной слободе история Юнус-абыя складывалась в неприглядную для Сеньки картину.
– Дела... Вот тебе и шакалья удача. Спасибо, Юнус-абый. Может...
Замер, прислушиваясь – вроде за ветровым пологом раздался какой-то звук. Встряхнулся, проговорил, быстро, словно боясь, что разговор прервётся на середине:
– Возможно, ты слышал про ещё одного человека, почтенный Юнус-абый. Только про него я знаю лишь одно погоняло.
– И какое же?
– Казначей.
За спиной лязгнуло, холодный ветер хлестнул по шее волной. Увидел, как распахиваются в изумлении глаза Юнус-абыя, услышал хруст ткани и шаги за спиной. Обернулся – по-волчьи, с места, по привычке – нащупывая за голенищем клинок. Нож звякнул, замер в руках. Лазоревый блеск кафтана, острый, внимательный взгляд серых глаз. У дверей спокойно, скрестив руки стоял Платон – не ждали не гадали – Абысович.
Он поймал взгляд Григория, снова – неуловимо дёрнул лицом. К изумлению того – совсем почти вежливо поклонился.
– Казначей – это я, – сказал он. – Хватит бегать, Григорий Осипович.
Призрак Катерины – чуть заметное серебристое мельтешение в уголке глаза. Видно было, как она вертится, маячит за спиной махбаратовца, всплывает то за одним, то за другим плечом. То и дело показывая ему длинный тонкий язык.
«Бе-бе-бе...»
Григорий погрозил пальцем ей, не выдержал – улыбнулся.
– Чего? – рявкнул, враз ощетинившись ничего не понявший махбаратчик.
– Ты спокойней, Платон Абысович, бог с тобой. Видно же, на толоку пришёл позвать – так стакан поставь, да поговорим по обычаю. Подраться всегда успеем.
Встал, медленно обернулся – хотел переведаться взглядом с Юнус-абыем, но не успел. Старый волчара как-то незаметно исчез, оставив в доме его одного, глаза на глаза с махбаратчиком. Кивнул, снова сел, жестом – показав махбаратчику подушку напротив. Тот дёрнул лицом. Проговорил, садясь, медленно:
– Ладно, Григорий Осипович, бог с тобой. Уговорил. Эдак мы и в самом деле до Джабраиловой трубы пролаемся.
– Хорош «вичить», не боярин.
Махбаратчик усмехнулся:
– Пока. И, учитывая ваши семейные обстоятельства – не вам отказываться от тех возможностей, что даёт сотрудничество с махбаратом.
