– Эй, нет, шалишь. Хрень эта не еретическая... То есть еретическая, но не из-за линии. Домодельная, отсюда... А потому не так, как на линии всё работает. Сеньке, выходит, свезло, полезен оказался – ему верный чертёж дали, чтобы он лозой мог пользоваться. Кому-то из лохов, вроде Дуванова – порченый. Кривая схема, сам убился, и чтобы других вокруг убил, – дальше Григорий задумался: в Университет лазоревым доступа нет, если и слышали уже чего – подробностей точно не знаю. И добавил: – В университете студентам точно так же пакость подкинули. Обещали вызов джина, который им желание как в сказках исполнит, а заработало капище. Повезло, что они за городом пробовать решили, чтобы никто не помешал, да мы успели раньше, чем вызванная тварь их сожрала. И то все четверо в лечебнице.
Махбаратчик дёрнул свою аккуратно такфиритскую бороду. Потом усмехнулся, глазами – показал Григорию повыше плеча. Тот также усмехнулся, кивнул. Проговорил продолжая:
– Слушай, ещё одна мысль...
– Да?
– Вот смотри. Талиба убили, тело изуродовали, переодели в Сенькин, очень приметный кафтан, да вам под окна подкинули. Могли бы ниже, по реке пустить, мы бы сейчас галопом за речными варнаками бы скакали. Могли – наоборот, выше по течению, к шлюзам. Канальные и речники традиционно друг друга не любят, а с такой искрой – нам было бы сильно не до поисков сейчас. Все бы бегали как угорелые, драку да погром разнимая. Ну или плавали бы, прохлопав удар веслом по голове... А подкинули именно вам.
– Случайно?
– У речников так не бывает, умельцы они. А Сенька – получше прочих. Как хочешь, Платон Абысович, а выглядит – будто в рожу харкнули вам. Смеясь...
Махбаратчик дёрнул лицом, проговорил, сурово и медленно:
– Ну, если нам харкнуть в рожу, мы утрёмся, а вот если харкнем мы...
Очевидное «То шутник замёрзнет, не долетая до Лаллабыланги» так и замерло не прозвучав. Тот выдохнул, огладил вставшую дыбом бороду. Григорий сердито усмехнулся в усы, буркнул:
– Зато не скучно...
«Леший его побрал, ведь было же на ушах это слово, совсем недавно. Почему вышло сейчас? Думай, башка, думай, шапку куплю», – Григорий проговорил про себя, медленно, катая в голове мысль. Смутную, медленную, обретающую форму в словах мысль. И сказал уже вслух: – А ведь ему рвать сейчас когти надо. И не понять, от кого больше: от нас или хозяина из еретиков. Только чувствую, будет он их рвать не просто так, а с шумом и звоном, чтоб и вправду было не скучно.
«А ведь точно, Сенькино слово, из опросных листов. Так, где у нас можно в столице нашуметь, так чтоб не скучно было?» Сенька – больной уже на голову этим, не может без шума, без внимания, чтобы про него все говорили, не зря и с кафтаном выпендривался, и нож у него…
– И где у нас, скажи мне глаза и уши порядка, в Царев-Кременьгарде можно нашуметь, так, чтоб «не скучно» было?
– Дворец?
– Там охрана, нашуметь можно, ноги потом унести нельзя. Да и не настолько Сенька в демоноводстве хорош, чтобы с улицы через тройное кольцо стражи пробиться, да на нужное окно чары навести. Тем более, даже я, жилец, не знаю – какое, а ему и подавно не положено знать. Вряд ли.
– Университет тогда?
– Может попробовать... Потому я там всех и предупредил уже, начиная с ректора и кончая майнхерром Мюллером. Бдят.
– Да, майнхерр Мюллер – это серьёзно... Тогда, выходит, воздушная гавань.
– Ага. Видел я у него в доме игрушку – макет воздушного корабля. Не базарную, самим сделанную, с любовью да точно, вот думаю – может быть... Он точно в этом чего-то да понимает. Я бы на Сенькином месте не утерпел бы.
Махбаратчик вскочил мягко с места, бросил от порога, почти не повернув головы:
– Пошли. Есть смысл проверить...
– Погодь, – Григорий было дёрнулся, замер, ловя за хвост внезапную, упавшую в голову мысль: – На что Сенька рубль меченный разменял? Что купил на базаре?
Молчание...
Махбаратчик уже вышел, Григорию волей-неволей пришлось выйти за ним. Вот он и вышел вслед за ним в ночь, правда, прежде вежливо извинился за причинённый бардак перед Юнус-абыем. Птица закричала, захлопала крыльями в небе над его головой. Григорий закрутил головой, всмотрелся, но так и не увидел – какая.
Они с махбаратчиком прошли через город, насквозь, оставляя башни и купола университета по левую руку. Плескалась осенняя, холодная и тёмная ночь, лунные фонари – горели вполнакала и вразнобой, то ярко вспыхивая, то гасли, заливая тягучей темнотой центральные, широкие улицы. Пятна жёлтого света, белыми искрами – крутился первый холодный снег, он таял, не долетая до земли, ложился под ноги мокрой и липкой грязью. Каменное кольцо площади, полосой света, ярко – в конце длинной аллеи светился огнями дворец. Ветер трепал флаги на длинных древках, чёрные, темней даже ночи – джихада и алый, кровавый – войны. Махбаратчик шёл впереди, ёжился – разогнавшийся по брусчатке площади ветер трепал нещадно его лазоревый плащ.
«Веришь ему?» – прозвенел тихо, прямо в ушах призрачный голос Катерины.
– Не знаю. Интересный человек. Видела портрет у него в кабинете?
«Не обратила внимания. А что?»
