Потом их прервали – аккуратно, но как-то сразу и вдруг. Хозяйка заведения явилась – выплыла поспешно и спокойно, как боевой корабль на воду. Махбаратчик рывком вскочил ей навстречу, заговорил. Хозяйка дважды протититуловала того «маленьким», сказала, что «он плохо кушает». И вообще, без заботы совсем похудел. На этих словах Катерина, беззастенчиво пользуясь правом невидимого остальным призрака, рассмеялась над махбаратчиком в голос. И даже Григорий аккуратно улыбнулся в усы.
По делу – а после двух напоминаний аккуратно старавшегося не разозлится махбаратчика мама Роза таки всплеснула руками, обиделась и заговорила по делу – сказала, что да, заходили недавно двое в лазоревых махбаратских плащах. Очень милые, вежливые и культурные мальчики, не чета некоторым... Один, правда, был сильно навеселе, но это не важно, ведь деньги-то были у другого, а приказные опять всё зажали, и бедным девочкам как-то надо и жить. Они уговорились с Анджелой и Лейлой, сняли комнату на ночь и заперлись...
Хозяйка говорила, повторяясь, ахая и забавно перевирая слова, Григорий слушал, смаргивал – серебристые блики плыли в уголке глаз. Плыли, мельтеша, скользили, прячась в переливах неяркого света. Вроде бы морок, хотя нет, протерев глаза, Григорий явно различил невысокую, серебристую фигуру, свитую из дыма благовоний и изломанного света цветных витражей. Вот она прошла решётки – алые розы просвечивали сквозь неё, на миг сделали фигуру ярко-красной, кровавой. Вот она метнулась по залу, тихо, беззвучно крича. Григорий рванул за плечо махбаратчика, повернул, бесцеремонно ткнул пальцем – видишь? Тот кивнул, оскалившись хищно, подобрался, уронив руку на пояс, на нож. Голос Катерины взвился, зазвенел дико между ушей. Фигура словно услышала – вздрогнула, обернулась подлететела прямо на них. У неё были чёрные – морской волной – волосы и дикие, вытаращенные в страхе глаза. Красивое, с разрезами, платье, наполовину снятое, да так и застывшее теперь уж навек – ворот расстёгнут, лямка скинута с одного плеча.
– Ты Лейла? – спросил Григорий в голос.
И фигура кивнула – да, мол. Некрасиво выгнутый рот, распахнутый в так и не случившемся в крике. Григорий с махбаратчиком рявкнули хором:
– Бежим.
Отстранили хозяйку, не понявшую пока ни черта, рванулись, обгоняя друг друга.
Под арку, по скрипучей лестнице – вверх, на этаж, ещё одна арка и коридор, длинный, с рядом одинаковых, полукруглых дверей. Без знаков и номеров. Григорий на миг замер, не сообразив, куда бежать дальше. Призрак вновь свился из полумрака, пальцем показал на одну.
– Кать, там живые есть? – спросил-подумал Григорий, в ответ услышал короткое
«Нет».
И тяжёлый, истерический плач, от которого нога сорвалась сама собой, ударила, выбив тяжёлую дверь из петель.
«Ой, мама...» – прозвенел в ушах голос призрака.
Григорий хотел было выругаться – и осёкся, тяжёлый запах ударил, едва не выбил из него дух. Знакомый, поганый запах пота, звериной похоти, благовоний и дурных, перемешанных без меры духов... Алая лужа, противно хлюпающая под сапогом. Месиво, каша из перемешанных, раскиданных, даже не тел, а кусков. Словно в издёвку – лазоревый, с васильками махбаратовский плащ, его лоскутья валялись на самых видных местах. Свет уцелевшего фонаря беспощадно высвечивал обрывки, они лежали, переливались, мерцали на фоне густой, уже чернеющей крови.
– Господи прости и помилуй... – выдохнул Григорий.
Охнул – сквозь выбитое окно влетел дождь, ударил его по лицу стылым, противным холодом. Махбаратчик заложил руки за пояс, оглядывался, шипя что-то непонятное под нос: то ли ругательства, то ли молитву на непонятном Григорию языке. Сзади кто-то крикнул, отчаянно – махбаратчик, не повернувшись, рявкнул, велел убраться всем вон. Подошёл к выбитому окну – дождь ударил мужику в лицо, залил лицо тёмной, текучей влагой. Обернулся – и оскалился снова, поманил Григория пальцем, показал в угол, на широкую, разломанную напрочь кровать. Распоротые подушки, перина – её перья ещё кружились, складываясь в силуэт...
Горбоносое, большелобое и очень – даже сейчас – удивлённое лицо. Григорий сморгнул дважды, проверил – нет, точно, знакомое.
«За прекрасных зверей и прекрасную даму».
Татарская башня, утро, горбоносый, безбородый, бритый наголо зверомаг. Вчерашний новик, пивший из свежеполученной кружки свой первый законно изъятый «на государево и земское дело» портвейн. За здоровье проходящих мимо Варвары и Лихо…
– Точно уверен? – спрашивал махбаратчик у Григория.
Уже потом, после того как комнату осмотрели, наскоро поставили на место выбитую дверь, кое-как успокоили маму Розу и всё порывавшуюся усилить бдительность Мэй. Спустились в атриум – поговорить. Григорий пытался набить трубку, табак крошился в пальцах, летел мимо чашки, сыпался под ноги на мягкий ковёр. Черноволосая девочка погрозила ему пальцем, другая аккуратно взяла трубку и кисет из рук. Вернула через минуту, уже набитую. Григорий щёлкнул огнивом, успокоился, закурил.
– Ты уверен, что видел? – повторил свой вопрос махбаратчик.
Григорий, по-птичьи взъерошился в ответ, огрызнулся:
