— А сейчас этим можно кого-то шокировать или удивить? Сейчас нет никакого смысла это даже скрывать. А уж тем более искать подтверждения того, догадалась ли она уже тогда или нет.
— Ты прав, — уверенно кивнула Женька и с таким аппетитом взялась за еду, что я невольно сглотнул.
Как же я любил её вот за эту непосредственность и искренность: если она была голодна, то ела, а не жеманно жевала листик салата. Если хотела секса, то не ломалась и цену себе не набивала: да — да, нет — нет.
Любить так любить, летать так летать, стрелять так стрелять…
— Что бы граф Шувалов ни искал среди спрятанных в музее вещей, — вывела она меня из задумчивости. — Я, кажется, знаю, где оно.
— Где? — удивился я.
— Ты вообще меня слушал? — недовольно покачала она головой. Промокнула губы салфеткой и взяла стакан с водой.
— Да, — уверенно кивнул я.
— А про двойное дно в коробке слышал? — она сделала глоток и отставила стакан.
— Я слышал все до единого слова, малыш.
— Так диафильмы лежат в такой же жестяной коробке!
— Семён Семёныч! — развёл я руками. — Если бы мне ещё кто-нибудь об этом сказал! Я же в глаза её не видел, ту коробку. Вы все твердите только про плёнки.
— Ешь и поехали! Она у меня в комнате, — властно махнула рукой Женька.
М-да, вечер определённо переставал быть томным.
Ну что за люди, эта современная деловая молодёжь, покачал я головой, никакого романтизьму. Так и тянуло поворчать: вот раньше бывало…
— Я хотел тебя ещё кое с кем познакомить, — посмотрел я на часы. — Он будет с минуты на минуту.
— Меня?! — она посмотрела на меня недоверчиво.
— Тебя одну, душа моя. И рассказать одну тайну, о которой никто не знает.
— Хочешь купить меня своими секретами? — прищурилась она.
— Да, — покаянно повесил я голову, глядя на неё исподлобья. — Чего только не сделаешь ради секса.
Она укоризненно покачала головой. И мы, конечно, могли бы продолжать бесконечно, но тот, кого я ждал, как раз вошёл в сопровождении администратора.
— Бук! — поднялся я навстречу.
Он бросил под ноги пакет, с которым пришёл, крепко обнял, похлопал меня по спине.
— Жень, это Станислав Зуевский, — представил я. — Моя жена, Евгения.
Он скользнул по мне непонимающим взглядом и склонился старомодно поцеловать ей руку.
— Вы же владелец лесоперерабатывающего завода, который, к сожалению, сгорел вместе с нашими серверами? — Женька заставила его бросить на меня ещё один тревожный взгляд.
— Ну, можно и так сказать, — натянуто улыбнулся он.
— Жена у меня одна, чтобы там ни говорили в прессе, — пригласил я его присесть. Третий стул уже принёс официант. И пока тот расставлял ещё комплект посуды, я добавил: — И ты можешь говорить при ней всё, что хотел сказать мне.
— Да что я могу тебе сказать, Моцарт? — выдохнул он, приземлившись на жёсткое сиденье. — Спасибо! Нет, большое тебе человеческое спасибо. Искреннее. Сердечное, — приложил он руку к груди.
Я видел, как Женькины брови взлетели вверх.
«Ты во мне сомневалась, душа моя?» — говорил мой взгляд. Но она смотрела не на меня — на Бука. А Бук… Бук не скупился восхищаться моей гениальностью.
— Я бы сам хер так прибыльно избавился от этого завода. Я бы вообще, наверное, хер от него избавился. Так бы и тащил как чемодан без ручки. А он уже был мне вот здесь, вся эта вагонка, блокхауз, брекетированная стружка, — бил он себя ребром ладони по кадыку. Подливал из запотевшего графинчика саке и цеплял палочками покрытые ломтиками лоснящейся сёмги суши.
На его счастье, при океанариуме был отличный ресторан, одним из профилей которого была японская кухня.
Да, «буккаке» было не единственным японским словом в лексиконе Бука, и не единственным пристрастием. Он любил и японскую водку, и японскую кухню. Собирался уехать в Японию всерьёз и надолго. И теперь, как никогда, у него была такая возможность.
— Без тебя я, бы, конечно, не догадался застраховать завод на такую баснословную сумму. Так что за тебя, Серёга! Кампай!
— Кампай! — поднял я бокал с очередной порцией безалкогольного шампанского. Хотя рот невольно наполнялся слюной, глядя как стекают капли по графину холодного саке. Но я не мог оставить один на один с этой сладкой водой с газиками мою девочку. — Только не говори, что ты… — покосился я на пакет у ног Зуевского.
— А чего тянуть? — удивился он. — Всё как договаривались. Твоя половина. В евро.
Я привычно посчитал в уме: в миллионе — две тысячи купюр номиналом «пятьсот евро». Их общий вес — два килограмма двести сорок граммов.
Заглянул в пакет — так и есть: в нём ровными пачками по сто штук лежало два с небольшим кило европейских денег. Правда, мои специалисты определили стоимость завода максимум в семьдесят пять миллионов рублей. Но кто мешал Буку застраховать его на двести миллионов? Его дело какие страховые выплаты платить. И о, чудо, они оправдались!
— Как ты догадался, что завод сгорит? — спросила моя девочка по дороге домой.
