— И не думаю, что прокуратура будет тянуть, — потёр лоб Рус. — Думаю, именно завтра они и явятся со срочным вопросом, именно потому Сергея пока и не выпустят под любым предлогом. А завтра у Верхней Палаты как назло, — он скривился, глядя в экран, — вроде заявлено закрытое заседание. Фото-, кино-, видеоосъёмка, средства телефонной, радио- и звукозаписи запрещены.
— И мы даже не узнаем получилось у нас или нет?.. — всё оборвалось у меня внутри.
— Над доступом к камерам в зале заседаний, даже если их отключат, пожалуй, мы тоже ещё успеем поработать, — задумчиво ответил Рус.
— Тогда работайте! И-и-и… Рус, — развернулась я, уже уходя. — Удалите чёртово видео, снятое Лёвиным, чтобы и следов от него не осталось.
— Именно это я сразу и предлагал, — развёл руками Бринн, — а не транслировать сенаторам в надежде, что запись убедит их: Сергей был прав, когда пустил этому козлу пулю в лоб…
— Чёрт! — прервала я поток его возмущений, хотя Рус и так был согласен, что идея глупая, и посмотрела в упор на Антона. — Кажется, я знаю, кто нам сейчас нужен, как никогда. Кто может сказать наверняка...
Я сорвалась с места.
— А как же встреча в гостинице? — кинулся следом Бринн. — Нас же ждут!
— Подождут! Мы едем к Целестине!
Глава 26. Моцарт
— Эх, Серёга, Серёга, — отчитывала меня мама в кабинете директора школы, — ты разве не знаешь, что драться нельзя? Ты поступил очень плохо, избив этого мальчика. Придётся тебя наказать.
Директор довольно причмокнула и удовлетворённо кивнула. Я понуро опустил голову. Со стороны выглядело — покаянно, но на самом деле я едва сдерживал улыбку. Это был наш с мамой секрет: каждый раз, когда она называла меня Серёга, я знал, что не нужно верить её словам, они не для меня.
— Молодец, сынок! — потрепала она меня по голове, когда мы вышли из школы. — А если он снова толкнёт девочку, бей сильнее: пусть знает, что слабых обижают только трусы. Будешь мороженое?
Я порывисто её обнял. Почувствовал её тепло, запах духов…
В глаза ударил яркий свет, и я проснулся, болезненно ощутив каждой клеточкой избитого тела и опустошённой израненной души своё пробуждение и сиротство.
«Не получилось. У меня не получилось», — немедленно включился мозг и кольнул, пристыдил, безжалостно напомнил, заставив крепче сцепить зубы и сильнее зажмуриться.
Много за что я ненавидел тюрьму, но за этот свет, что никогда не выключался — ненавидел особенно. Тусклые ночники, что везде горели круглосуточно, в карцере, где дневного света в принципе не было — глухие стены, делали пребывание особенно невыносимым. Особенно изматывало, когда любое движение давалось с трудом: руку не поднять и на глаза не положить, на бок к стене не отвернуться, лицом в подушку не лечь, накрыть глаза тоже нечем (в камере обычно годилась чёрная свёрнутая жгутом майка) — здесь от света ни спрятаться, ни скрыться.
Утро, вечер, который час, день недели — всё было едино.
Но яркий свет под потолком включали только в одном случае — когда в камеру приходила врач.
И я был рад, что это именно она.
— Валь, — положил я ладонь на её тёплую руку, когда она уже сделала очередной укол — через пару минут я опять забудусь в счастливом беспамятстве и буду видеть красивые сны, из которых не хотелось возвращаться в реальность — низкий поклон ей за это. — Прости.
— Вы о чём, Емельянов? — присела она на краешек кровати, и, закончив с моим лицом, принялась обрабатывать ссадины на руке.
— За Коляна, — прошептал я распухшими разбитыми губами, что она только что намазала какой-то заживляющей мазью. — Я бы не смог вытащить его по суду, побег был единственным способом для него.
— Он знал, — равнодушно посмотрела она на дверь. Камера видеонаблюдения следила за мной неусыпно, но если нас могли подслушать, то только через дверь, а та была плотно закрыта. — Всегда знал. К побегу и готовился. Спасибо, что позволил ему уйти так: легко, красиво, живым. Тот амбал, с которым вы дрались, умер на месте — остановка сердца. Всё же погорячилась я с лекарством, не зря говорила, что это плохая идея. Хорошо, что ты не вколол его себе.
— Я бы выдержал, не переживай. Но там у меня не было выбора: или сдох бы я или амбал. Как Леонид Михалыч?
— Всё обошлось. Его сегодня увезли на слушание. Адвокат ему сказал: есть шансы, что оправдают.
Я выдохнул: а вдруг этот мой план сработает? Хотя надеяться было глупо: то же самое адвокат говорил и про меня. Но моё слушание теперь откладывалось — на что, признаться, я рассчитывал больше, чем на побег. Выигранное время в моём случае ресурс куда более ценный. И хоть не всё пошло по плану — Акелла промахнулся — главное всё же получилось: Патефон ушёл, а в кабинете начальника теперь есть бесценная по своей сути камера.
