— Петруша, конечно, рвёт и мечет, — словно прочитала доктор мои мысли, заставив поморщиться, промывая разбитые костяшки пальцев чем-то едким. — Но что-то явно случилось — он даже мимо двери твоей камеры теперь проходит на полусогнутых — боится. Поставил охрану, чтобы ни дай бог, никто. У ворот круглосуточно дежурят журналисты. А по всем каналам говорят про беспредел в СИЗО, коррупцию и скандалы с хищением средств, левые закупки через госзаказ, громкие дела с избиениями, бунты, голодовки, массовые самоубийства в тюрьмах.
Я вяло кивнул, принимая к сведению, сил на большее почти не осталось — лекарство растекалось по венам горячей туманящей волной.
Что-то происходит. Но что?
Начальник тюрьмы боится. Чего? Снова вмешалась Ева?
— Валь, могу я попросить тебя кое о чём? Не трудном, но очень важном, — прошептал я.
Доктор кивнула и стала собирать чемоданчик, с которым пришла, давая понять, что слушает.
— Позвони, пожалуйста, моей жене, — тихо выдохнул я. В грудь словно втыкали нож и проворачивали каждый раз, когда я думал, что больше её не увижу. Что однажды мне принесут подписанные её рукой документы на развод. И всё, что мне останется — просто поставить свою подпись. — Скажи, что я в порядке. Она там с ума сходит.
Валентина молча записала цифры номера.
И то, как уходила, я уже не видел.
Я видел мою нежную хрупкую сильную девочку.
Почему-то в моих снах Женька всегда улыбалась.
И сны были такими радостными и красивыми, словно специально, чтобы я не хотел просыпаться.
Обычно… но не в этот раз.
В этот раз мне словно что-то хотели сказать, показать, заставить вспомнить и запомнить.
Я словно не спал, а слонялся без дела в своих собственных воспоминаниях, изменить в которых я ничего, конечно, не мог, в происходящем не участвовал, но по каким-то непонятным мне причинам не потерял способность думать.
И первое, что я подумал, шагая в сумерках по пустой дороге: я уже видел это место. С двух сторон от меня стеной стоял нарядный осенний лес. Сквозь листья пробивался яркий жёлтый свет закатного солнца. Вокруг не было ни души.
Видел я это место не однажды.
Поравнялся с указателем «Дубровка 28 км».
И тут же словно попал в другое измерение.
Не успел и моргнуть, как картинка сменилась.
Ночь. Свет фар. Сидя на переднем сиденье машины я ору:
— Тормози, Андрюха!
Антиблокировочная система стучит так, что я чувствую её на пассажирском месте, непроизвольно вдавливая несуществующую педаль тормоза в пол. Машина идёт юзом. Но чёрная тень несётся в лобовое стекло неумолимо. Врезается. И скатывается с капота куда-то под колёса.
— Да чтоб тебя! — зло пинает колесо Шило: у съехавшей на обочину машины силится встать раненый олень.
— Ну да, точно, это было здесь, — оглянулся тот я, что теперь шагал там в пропахшей тюрьмой и антисептиком одежде, в гордом одиночестве и тишине. — Тот самый столб — указатель на Дубровку, куда нам только что предлагали свернуть с федеральной трассы.
А мы и так только что выехали, возвращаясь с монастыря под Лукошиным, только разогнались. И тут… этот олень, будь он неладен.
Малыш, прости, я ведь тебе соврал. Не хотел расстраивать. Наверное, мы попытались бы ему помочь, если бы олень сам не отмучился почти сразу. Но, когда затаскивали в машину, заливая кровью одежду и салон, он был уже мёртв.
— Ну не бросать же его здесь. Бате завезём, он охотник, знает, что делать, — опрометчиво сказал тогда Андрей.
Потом он, конечно, сильно пожалел о своём решении, увидев в каком состоянии машина, это в придачу к трещинам на лобовом стекле. Но я правда держал голову несчастной животины всю дорогу, чтобы она не билась рогами о сиденье. Из-за чёртовых ветвистых рогов он и не влез в багажник, куда изначально мы пытались его запихнуть.
Зачем я снова это видел?
Устыдиться за свою ложь?
Да, я не любил врать, но я же человек — иногда приходится. По разным причинам.
Может потому, что я собирался рассказать правду, но мне так и не пришлось, подсознание напоминало, что этот пункт не вычеркнут, гештальт не закрыт.
Но на кой чёрт сдалась ему эта Дубровка?
Я пошагал дальше, время от времени поднимая с дороги особенно нарядные листья, собирая их в букет и сожалея, что подарить его будет некому.
Пока не дошагал до очередного вестового столба.
Этот поворот я тоже помнил. Его я бы проскочил, если бы парни мне не подсказали.
Здесь, повернув, мы пёрли с Элькой семьдесят километров по ямам и ухабам до городка, где живёт Алла, мать Антона.
«Соври, Алла! — увидел я себя со стороны, когда, сидя за круглым столом с жаккардовым напероном, вдыхал запах бархатцев и думал о Давыде. — Я сделаю вид, что проглотил. И я тебе даже не скажу, что Давыдов бы тебя изнасиловал — вот как ты вероятнее всего забеременела бы… факт, что не Давыд отдал приказ убить мою жену, ничего не меняет — он был конченым уродом…»
Я вспомнил и болезненно скривился даже во сне: моя дочь жива.
Но зачем это от меня скрывали?
Я думал об этом каждый день. Чёртово подсознание, что ты хочешь мне сказать?!
