Ощущение, что всё вот-вот закончится, накрыло меня с головой только к вечеру субботы.
Да, пусть не всё, что мы хотели, получилось, но Сергей свободен и скоро выйдет — это было главным.
Это наполняло всё, что я делала, предвкушением и радостным оживлением.
Вызвав службу уборки, рабочих для бассейна и зимнего сада, обеих горничных и Антонину Юрьевну, мы за день перемыли всю квартиру. Конечно, они меня отговаривали участвовать, но мне физически было необходимо занять себя чем-то простым и незамысловатым. Включить в наушниках музыку погромче, натянуть резиновые перчатки по локоть и мыть-мыть-мыть…
Я сбросила перчатки только к вечеру.
И заснула как убитая. Уставшая и счастливая.
С утра в воскресенье после плотного завтрака я отправилась по магазинам: докупить по мелочам разные безделушки в квартиру, заказать новые шторы в спальню, немного обновить гардероб. Или много…
В общем, надеюсь Сергей меня простит, но я вышла из магазина в новой шубке, мягкой, лёгкой, тёплой и «на вырост» в талии, сапогах, приятно обхватывающих ногу до самого бедра, с кучей пакетов, которые сгрузила водителю и отправила домой.
На четыре у меня был назначен приём у гинеколога.
Около пяти я вышла из аптеки, убирая в сумку назначенные им витамины для беременных. Счастливая и вдохновлённая: у нас с малышом всё хорошо.
Около шести, потратив час на заказ двенадцати букетов с доставкой на завтра, я вышла из цветочного салона и зарылась носом в божественно пахнущую композицию из белых шелестящих бессмертников, сизой душистой лаванды, тритикале — засушенных колосков ворсистого злака, щекочущих нос, и нарядных красных шишек, напоминающих о Рождестве — букет, мимо которого я просто не смогла пройти.
Остановилась на светофоре, когда позвонил адвокат.
— Во сколько? — едва не выронила я трубку от радости. — В одиннадцать? В понедельник?! Да-да-да, уже завтра, — рассеянно закивала я.
Загорелся зелёный. Потом снова красный.
Люди толкали меня, огибали, обходили, но мне было всё равно.
Завтра. В одиннадцать. У СИЗО. Мы снова встретимся.
Когда вновь загорелся зелёный, напевая себе под нос бессмертное «шоу маст го он», я перебежала дорогу. Нет, ничего не нарушала, просто дорога была широкой, а зелёный светофор почему-то горел так недолго, что последнюю из четырёх полос всё время приходилось перебегать.
Посмотрела на часы. Шесть пятнадцать.
Мне осталось преодолеть только маленькую площадь, мощённую булыжником, прежде чем свернуть в подворотню к дому.
Но у меня было стойкое ощущение, что я не успела.
В воскресенье, в восемнадцать пятнадцать, в пяти минутах ходьбы от дома я встретила её…
Глава 30. Моцарт
Чёртов свет снова ослепил.
Я привычно зажмурился, пока громыхали засовы, но, когда открыл глаза, в дверях камеры стояла не доктор.
— Емельяноу, — поприветствовал меня взмахом руки как вождь народов начальник тюрьмы и довольно улыбнулся. — Слегка!
— С вещами? — усмехнулся я.
— Нэт, вещы твои уже собралы, унэслы. Давай, давай, гаспадин сэнатор, шэвэлы ногами. Жена уж заждалась.
— Жена?! — я резко подскочил и скривился от боли.
Но разве могла меня остановить сейчас какая-то боль. Или босые ноги. (Ни тапочки, ни другую обувь мне никто не догадался принести — по камере до толчка и «кормушки» я ходил босиком). Плевать!
Так босиком я и пошёл по коридору следом за начальником, не веря в реальность происходящего.
Сенатор?! — не укладывалось у меня в голове.
Жена?! — сердце выпрыгивало из груди от радости.
Так босиком я и шагнул в снег.
Зажмурился, ослеплённый светом, белизной, первозданной красотой, чистотой морозного дня. Поплотнее запахнул так и не ставший родным арестантский казённый халат.
И пошёл.
Не чувствуя ни холода, ни страха. Ни сожаления, с чего-то подумав, что ведут меня не на выход, а на расстрел. Да и вообще это очередной сон. Слишком уж бойко шагал начальник тюрьмы. Слишком уж послушно семенили рядом конвойные, чтобы всё это было правдой.
Меня даже не посмели одёрнуть, когда я остановился и поднял голову попрощаться. С небом, сегодня жиденьким и каким-то особенно белёсым на фоне сияющего солнца. С небом, какое бывает только в застенках — теперь я точно знал.
Оно одно слышит молитвы из-за заборов с колючей проволокой, одно заглядывает по утрам в зарешеченные окна, одно даёт свет, надежду и веру в свободу.
Солнце бывает не каждый день, а небо — всегда.
Спасибо, низкое арестантское небо! Спасибо за всё! И… прощай!
— Который сейчас час? — спросил я у робко застывшего конвоира, не посмевшего ни подогнать меня, ни окликнуть ушагавшего далеко вперёд «хозяина».
— Одиннадцать.
— А день недели?
— Понедельник, — кашлянул он.
— Какой удачный день, чтобы начать всё сначала, — усмехнулся я.
И знал, что нельзя бежать по территории, но всё равно побежал, бросая вызов этой нереальности.
С крыши сорвалась стайка голубей и взметнулись в небо, взмахнув на прощанье сизыми крылами. Я проводил их глазами.
Болезненно занывшие с мороза ступни заныли, отогреваясь в тёплом помещении всё же заставили меня поверить в происходящее.
— Вы меня ни с кем, случайно, не перепутали, Пётр Николаевич?
