— Ну шо вы, господын сэнатор, как можно. Вот тут и бумагы, всэ подписаныи, адвокат ваш прынёс. А вот тут вам жэна вещычки собрала, — как отец родной высыпал он из двух огромных пакетов шмутьё. Всё новое. С этикетками.
Но зачем новое? Чем Женьке не понравилось старое? — кольнуло сомненье. Но я так боялся сейчас спугнуть удачу и разрушить это блаженное помутнение рассудка, что просто отогнал сомненья.
Улыбался, застёгивая новые джинсы. Улыбался, с трудом натягивая на туго спелёнутую эластичными бинтами грудь свитер с капюшоном. Не смог вот только нагнуться, чтобы зашнуровать дорогие ботинки из мягкой кожи, просто всунул в них босые ноги. Но тут снова подсуетился господин начальничек — помог. Не погнушался даже коленопреклонённой позы. Он же накинул мне на плечи строгое длинное пальто. Оторвал ярлык. Похлопал по плечу.
Последними на подживший сломанный нос я нацепил тёмные солнцезащитные очки, что так удачно прикрыли остатки синяков под глазами, и посмотрел поверх оправы на «хозяина» тюрьмы.
— Ну, вы это, Сэргей Анатолыч, не держыте зла, — мялся он. — Я же чэловэк подневольный, сами понымаете. Уж поспособствуйте там, замолвите словечко. Я ж к вам со всэй душой.
— Перед кем замолвить? — смотрел я на него пристально, отмечая и осунувшийся с нашей последней встречи вид, и повисшие усы.
— Ну, как мы с вашеу супругой договорылись.
Я понятия не имел о чём он мог договориться. С Женькой?! И теперь уже сомненье переросло в тревогу. Но что бы я ни чувствовал, я ничего не собирался обещать.
— Там видно будет, — кивнул я, всё ещё не веря, что меня сейчас просто так отпустят.
Но начальник тюрьмы проводил меня лично.
Скрипя открылись двери.
Преодолев последний рубеж, я шагнул на свободу…
Зажмурился, чуть не ослепнув, не оглохнув от вспышек камер и гула приветствующих меня голосов.
Что происходит, чёрт возьми?
— Сергей Анатольевич!... Господин сенатор!.. Как вы можете прокомментировать… — неслось со всех сторон.
Щёлками затворы объективов. В лицо мне лезли меховые микрофоны. Мелькали цветные таблички телеканалов на длинных ручках. Привлекая к себе внимание, лезли вперёд самый рьяные из журналистов.
Но всё это я видел лишь мельком. Пользуясь тем, что стою на крыльце и небольшом возвышении, я скользил глазами над толпой, высматривая любимые лица.
И понял, как жестоко ошибся, когда первым увидел ярко-красное пятно.
Евангелина.
Блядь! Всё оборвалось в груди. Чёрт бы тебя побрал, Ева! А ведь на какую-то счастливую долю секунды где-то в глубине души, я ведь поверил, что меня встретят свои.
Уж лучше бы я сбежал. Лучше бы меня выкинули в мешке для трупов. По этапу в Воркуту и на двадцать лет в колонию строго режима. Что отыграет этот, самый мрачный из моих сценариев, тот, где я буду по гроб жизни должен красноволосой суке за то, что она меня вытащит из тюряги, я никак не ожидал.
Но увы, это была Ева. Грёбаная Ева.
Ева стояла у чёрной тонированной машины на той стороне дороги.
Но смотрела не на меня.
Смотрела на другую такую же машину. Из неё только что вышли четверо крепких парней, одетых в чёрное. Один держал за руку девочку в тёплой розовой куртке и белой шапочке. Увидев Еву, малышка рванула к ней. Та присела, поймала её, подхватила на руки, прижала к себе.
А потом, с помощью амбалов, что расталкивали толпу, пошла мне навстречу с девочкой на руках.
Я поймал себя на позорном порыве спрятаться обратно за ворота.
Я поймал себя на желании проснуться снова в камере.
На заманчивой идее взять в заложники какого-нибудь особо рьяного журналюгу, пробить себе дорогу и сбежать на его машине.
На навязчивой мысли совершить акт самосожжения, чтобы эта красноволосая баба вспыхнула вместе со мной, и утащить её за собой в ад.
Но у неё на руках был ребёнок, а я слишком хорошо понял сцену с передачей девочки.
Но, пожалуй, это было единственное, что я понял.
А потом где-то сбоку хлопнули двери нескольких машин.
Меня непреодолимо потянуло повернуться в ту сторону, и я увидел… Женьку.
Святые угодники, она стала ещё краше за эти дни. Куталась в пушистый меховой воротничок. Эта пятнистая шубка из рыси так ей шла. К стройным ножкам, затянутым в чёрную кожу сапог. К растрёпанным ветром волосам. К этому взгляду, что всегда пробирал меня до костей. Взгляду, что держал и не отпускал.
Родная! Качнулся я рвануть к ней сквозь толпу со всех сил, но не успел.
— Привет, милый! — ткнулись в мою давно небритую щёку губы Евангелины. — Дёрнешься в ту сторону, — зашептала она мне в ухо, изображая долгожданную встречу, — и в твою блондиночку выстрелит снайпер.
— Ты блефуешь, — скрипя зубами, принял я её объятия, оценивая расстояние до многоэтажек.
— Не только ты умеешь использовать близость жилого массива, — шипела она. — И я жду пылких объятий.
Я провёл рукой по мёрзнущей лысой голове, прежде чем слегка обнять её в ответ. Сука, они ведь могли. Могли разместить хоть несколько десятков стрелков. Женьку, конечно, прикрыл Иван — он профессионально всегда занимал позицию на линии огня. Но я никого не готов был потерять.
