— Я не стал бы тебе лгать. Ложь в браке — медленный яд. Я правда любил её. И всё ещё грущу по той, кем она уже никогда не будет. Мы поддерживали переписку, потому что она так хотела, но чем дольше я смотрел на эти письма, тем больше понимал, что она неуловимо меняется, и человек, которым она стала… увы, но откровенно недостойный. Ты вправе мне не верить или считать, что я преувеличиваю, или рассмеяться, я не знаю, но… окончательно я понял, что мы не сможем быть даже друзьями, когда увидел то, что показывала Йонна. Кори, мне жаль, что из-за моей мягкотелости и из-за того, что я не мог быть рядом, тебе пришлось с ней столкнуться. Я должен был оборвать переписку и все связи с ней в тот же день, когда твой отец дал согласие на наш брак. Я сначала повёл себя недостойно… а сейчас… я… у меня чуть не остановилось сердце, когда эта тварь появилась. Я бежал и искал тебя. И второй раз оно чуть не остановилось, когда я понял, что щит держишь ты. Не пойми меня неправильно, я восхищен твоим поступком, но это… это могло погубить тебя. По моей вине.
Я слушала и не перебивала. Кажется, я всё же не была ему безразлична, но… мне хотелось знать. И я продолжала ковырять эту общую рану, хотя могла бы оставить Рэйнера в покое.
— Ты ведь совсем не знаешь меня. Да и свою Анну не знаешь тоже. Ты нарисовал себе… что-то. Сейчас, со мной. И в тот день, когда мы поженились тоже — что-то другое. Откуда я могу знать, что ты не нарисуешь еще что-нибудь? Как я могу тебе верить?
Он покачал головой.
— Я знаю, что твоя магия вырвалась на свободу, когда ты хотела защитить людей. Я знаю, что у тебя внутри стальной стержень, который позволил тебе не сломаться ни рядом с Анной, ни рядом с твоей мачехой. Я знаю, что ты умна и любознательна. И ещё знаю, что ты явно разбираешься в людях лучше моего, и умеешь с ними говорить, — он как-то печально, но всё же улыбнулся. — Этого и правда недостаточно, чтобы сказать, что я знаю тебя… я не уверен, что для этого хватит всей жизни бок о бок, если честно. Но этого достаточно, чтобы сказать, что я тобой восхищаюсь. И что ты потрясающая. Я не умею красиво говорить, прости. А что до Анны… когда-то она была другой. А я был слеп, когда не заметил, в какой момент это изменилось. Не хотел замечать, и это правда моя вина.
— Хочешь сказать, что был слеп, и когда забрал меня в свой дом? — я продолжала колоть, хотя, наверное, давно стоило перестать.
Он вздохнул, почему-то ещё крепче прижал меня к себе.
— Был. Я считал тебя ребёнком, которому нужно повзрослеть в нормальных условиях. Но кажется… это скорее тебе стоило меня им считать.
— Если я попрошу оставить меня одну — ты уйдёшь? — поняла, что и правда этого хочу. Слишком мне стало… не по себе. От себя же.
— Если ты этого хочешь — конечно. Если только правда хочешь, — он снова вздохнул. — Я всё время всё порчу, но по крайней мере осознаю это.
— Тогда… пожалуйста, уйди. Только перед этим посмотри, нет ли в комнате бумаг, которые я могла забыть. Я… не уверена, что у меня есть силы искать их самой.
Часть меня надеялась, что он найдёт тот самый список принца Стефана, но я не позволяла себе об этом думать. А Рэй кивнул, и поднялся с постели, спешно одеваясь. Я думала, что мне захочется отвернуться и покраснеть, но отчего-то я просто думала о том, как всё перепуталось в нашей странной жизни, и пристально рассматривала его спину и ниже. Я никогда раньше не видела обнаженного мужчину, до сегодняшней ночи. Но одно могла сказать точно: герцог Геллерхольц очень красивый мужчина. Только почему-то хотелось то ли выгнать его вовсе, то ли запустить в него что-нибудь тяжёлое и потом обнять. А прятать взгляд и смущённо краснеть… нет, не хотелось.
Не сомневаюсь, что близняшки непременно так бы и сделали, и ещё и захихикали бы по-девичьи глупо. Но я ведь совсем недавно касалась его. Целовала. Прижимала к себе. И даже Светлейший не учил, что жена не смеет желать мужа, если подумать. Напротив. Завещал только на него и смотреть, и не видеть никого другого. Правда, в Великой Книге было и о том, что я должна почитать мужа и во всём ему подчиняться, как существо умственно слепое и нуждающееся в пастыре…
Но я никогда не была достаточно праведной, несла грех самим своим рождением. Так стоило ли начинать, если перед ликом богов я и так падшая? Даже меня саму поражало, насколько скачет настроение, и как оно легко может растаять от пары неудачных слов. Я чувствовала, как в уголках глаз собираются слёзы, и потому молчала. Рэй шуршал в поисках документов, шуршал одеждой, а я старалась на него не смотреть.
Наконец, он сказал:
— Я пойду. Йонна придёт через час. Тебе нужно поесть.
