По пятницам мой рабочий день обычно начинается с того, что я развожу уже обожженные изделия из керамики тем, кто не смог забрать их сам. Но на сей раз пришлось договориться с Люси, чтобы она сделала это за меня – ей потребуется сделать несколько ездок на велосипеде, так что в порядке исключения открыть кафе придется позже обычного. По телу у меня пробегает дрожь, стоит подумать об этом – позднее открытие наверняка вызовет пересуды. Забросить Поппи в садик удалось, не столкнувшись с Джулией, что оказалось большим облегчением, поскольку я слишком нервничала, чтобы стоять и болтать с кем-то. В отделе полиции Банбери меня ждали уже к десяти, а поспать удалось даже меньше обычного, поскольку в голове продолжали раз за разом прокручиваться показания, которые мне предстояло дать.
Теперь, паркуясь позади полицейского участка, я вдруг понимаю, что ничего не могу вспомнить о поездке сюда. Раньше я думала, что неплохо справляюсь со стрессом – это я его всегда контролировала, а не наоборот. Сегодня гложущая боль в нижней части живота, раскалывающаяся голова – все указывало на то, что на сей раз эту битву я проиграла. Слишком многое повисло на волоске…
Оценив свою наружность в зеркале заднего вида, молча заключаю сделку сама с собой, после чего выбираюсь из машины и уверенно иду ко входу.
Официальные показания с меня уже сняты – правда, как ни странно, не инспектором Мэннингом или констеблем Купер, как я предполагала. Наверное, вчера они уже получили все, что хотели, а бумажная волокита достается нижним чинам. Или, может, не такая уж я важная птица для следствия… Хотя, надо признать, это немного помогло мне справиться с напряжением. Но все равно не уверена, что произвела хорошее впечатление – с тех пор, как мне сказали, что Тома во вторник не было на работе, мои мысли продолжали разбредаться вкривь и вкось, и моя нервозность наверняка была хорошо заметна, несмотря на все ночные репетиции.
Прежде чем уйти, оглядываю помещение отдела, задаваясь вопросом, где тут могут держать Тома. Сержант Уолтерс – тот детектив, который приезжал к нам домой в понедельник вечером, – перехватывает мой взгляд и направляется ко мне. Мое первое побуждение – побыстрей уйти, пока он не добрался до меня, но ноги отказываются двигаться.
– Вы в курсе, что вашего мужа переместили, так ведь? – Он прищуривает глаза.
– Да? В каком это смысле «переместили»?
– Простите, я думал, что его адвокат уже поставил вас в известность… Поскольку это дело Столичной полиции, детектив-инспектор Мэннинг и детектив-констебль Купер продолжают работать с ним в своем центральном отделе в Лондоне. – Уолтерс сочувственно улыбается, сообщая эту новую информацию.
– Понятно, – говорю я, опуская взгляд в пол. Не хочу, чтобы он заметил даже выражение моих глаз. – Значит, ему… – кашляю, чтобы прочистить горло, – ему уже предъявили обвинение?
– Нет, пока нет, миссис Хардкасл. У них есть время до завтрашнего вечера, и, по-моему, им просто хотелось, чтобы он находился на их территории. Чтобы не приходилось всякий раз кататься сюда для допросов.
То, как Уолтерс это сформулировал, наводит меня на мысль, что они могут пойти на многое, чтобы обвинить Тома. Никак не могу выбросить из головы образ моего мужа, которого «допрашивают» так, как это делают в некоторых фильмах. Начинаю представлять себе, как его пытают водой, избивают до тех пор, пока он не признает свою вину – просто чтобы избавиться от боли. Чтобы полицейский мог заполучить своего обвиняемого, несмотря ни на что.
Вернувшись в свою машину, сижу в ней, как мне кажется, целый час. Не могу даже просто отъехать от тротуара, пока меня так мутит. Я не позавтракала, и от этого только хуже. Пустой желудок ноет и выворачивается наизнанку, пока я, вцепившись в руль, делаю глубокие вдохи через нос и рот, чтобы одолеть тошноту. Я не ожидала подобных последствий – так и не позволила своему разуму по-настоящему облечь происходящее в реальность. Но теперь, похоже, нужно начать готовить себя к тому, что Том все-таки вряд ли вернется домой.
Сколько там этих предусмотренных законом часов еще осталось? Кажется, прошла целая вечность. Сосредотачиваюсь на подсчетах – итак, у них всего тридцать четыре часа, чтобы держать меня тут без предъявления обвинения. Они перевели меня в свой собственный отдел, чтобы повысить ставки – усилить давление на меня, чтоб я сломался и изобличил себя. Я не из тех, кто прекрасно чувствует себя в замкнутом пространстве, и эта новая камера восемь на восемь футов, хоть ничем и не заставленная, словно продолжает смыкаться вокруг меня – пространство уменьшается с каждой минутой. Скоро это будет похоже на пребывание в гробу. Хочется хотя бы глоток свежего воздуха вместо этой гоняемой по системе рециркуляции затхлой атмосферы, наполненной отчаянным дыханием томящихся здесь.
И если мне кажется, что тут плохо, то настоящую тюремную камеру и представить-то страшно. Совсем не хочу на собственном опыте узнать, на что это похоже.
