Тогда я и понял, что помог богу.
Мои страстные мольбы и искреннее желание хорошего – это и была та самая малость, которой не хватало бородатому созданию, чтобы он смог издалека различить нашу семейную беду и выделить её важность из прочих своих божественных дел.
То счастливое утро уверило меня, что накануне мой бог был слаб разрозненностью собственных усилий – он же не знал, как поступить с моими мамой и папой; не был уверен, чью сторону ему нужно было принять – ведь они оба были хорошими людьми и, по-своему правыми в споре, а вот я в те мгновения и помог ему, богу, своим желанием. Именно моей маленькой и громкой молитвы не хватало тогда моему богу, чтобы стать таким необходимо сильным, чтобы суметь принять правильное решение и помочь всем нам.
– Они что, действительно помирились?
Согретый нужными словами, горячей едой, грубым плащом из овечьей шерсти и надеждой, Эмпе произнёс последние слова, улыбнулся и заснул.
Старик же, не заметив этого и, привыкнув к многолетнему молчаливому одиночеству, продолжал говорить.
– …Раньше было много богов, но ведь истинная вера, как и простая еда, – это необходимость, утоление голода, а придуманные религии – всего лишь разновидности кулинарных искусств, различные национальные кухни и соусы, приправы к основной пище.
Сейчас у человечества есть Разум. Но он нуждается в помощи, ведь наш Разум составлен из жизненных импульсов множества обыкновенных людей, жителей планеты Земля. Они учатся, познают, становятся умнее – и он, вместе с ними, неизбежно умнеет. Они ведут войны – и он, с исходом каждой кровавой битвы, превращается во всё более жестокое явление. Это они, люди, в результате безмятежно счастливых столетий стали предельно эгоистичны, их личные желания сегодня зачастую неразумны и противоречивы, каждый из нас хочет добиться только своего, выжить в опасности по-своему. А ведь земной Разум вторичен, он – всего лишь сумма наших интеллектуальных и душевных усилий, ему нужна наша помощь, общечеловеческое, точно выраженное желание. Особенно сейчас, когда странные дожди губят Землю.
Треснул крупный уголь в костре, крикнула в ветвях прибрежного дерева большая птица. Шевельнулся, обеспокоенный громкими звуками, юный Эмпе, пробормотал во сне:
– И что же мне тогда делать…
Не замечая ничего случайного, старик увлечённо ответил:
– Будь гением – предложи человечеству сообща сделать Разум сильнее! Объедини людей, пусть они поймут, что только единое напряжение их сил, помыслов и устремлений поможет нашему общему Разуму! Он выручал нас всегда, сможет отвести беду и в этот раз!
– А что мне тогда ни в коем случае не нужно делать?
Ясными глазами Эмпе смотрел на старика, уже готовый вскочить и мчаться.
– Не участвуй в бесплодных делах тьмы.
Улыбаясь, юный Эмпе бодро сел у костра.
– Получается, что ты, старик, в детстве помог своему богу?
– Выходит, что помог.
– А я смогу?
– Разбужу тебя на рассвете.
– А у меня это точно получится?
– Не обещаю, но ведь перед тобой сейчас тот, у кого когда-то получилось.
Больше они не произнесли ни слова.
Только опытному старому рыболову на какое-то мгновение всё-таки показалось, что уже к середине ночи звуки дождя, продолжавшего по-прежнему стучать по прочному навесу шалаша, почему-то стали немного тише.
Её жизнь была прекрасна – десятый класс, скоро лето!
Она говорила, как пела; смеялась – как птичка.
В те дни цветущая черёмуха волнующе заполняла знакомые улицы, мягкие облака никуда не спешили по прозрачному небу, деревянные скамейки в городском парке до вечера оставались тёплыми и уютными.
Видеть и чувствовать – это же так замечательно!
А слышать шум окружающей жизни она не хотела.
Удобная вещь – наушники.
С самого утра, привычные, красивые, нисколько не кажущиеся чем-то лишним, посторонним, скорее, наоборот, вызывающие тревогу своим редким отсутствием.
Свобода!
Никто не мог заставить её слушать то, чего она не хотела услышать.
Наушники, белые провода, музыка.
Голос таинственных книг.
Или краткие интересные новости.
Или телефонный смех нужного человека.
Удобно.
Однажды отец, побледнев жёстким лицом и, не глядя ни на кого за семейным столом, произнёс в её сторону:
– Сними…
Повторил.
Не дождавшись, протянул руку, сорвал наушники с её головы и бросил их на пол.
Внезапная боль, долгая обида.
Отец выдохнул, выронил тогда из дрожащей руки хлеб:
– Никогда не садись за наш стол так, с этими…
Люди в наушниках казались ей своими.
И смешные мальчишки с прекрасными глазами, и многозначительные ровесницы, и взрослые задумчивые женщины.
Без слов, без вопросов и пояснений она понимала их.
Они все слушали свою тишину.
Иногда кто-то шёл ей навстречу, нахмурившись, опустив голову; другой, наоборот, сиял лицом, иные беззвучно шевелили губами, улыбаясь и, рассказывая кому-то далёкому что-то непременно доброе.
Жесты им были уже не нужны.
В слишком редкие минуты домашнего общения отец, славный труженик, кривился скептической улыбкой:
– Плохо, что ты никого не хочешь слышать… Природный слух имеет свойство деградировать.
– Твой остросоциальный сарказм не для меня.
