– Когда будет нужно – тебя тоже не услышат.
– Ерунда.
Как-то чудесной весенней ночью случилась приятная бессонница.
Удивительные минуты естественной тишины казались волшебством.
Она лежала под прохладной простынёй, заложив ладони под голову.
Почему-то вспомнился давний, почти детский, разговор с отцом.
Они стояли тогда на высоком берегу реки, взявшись за руки.
В звёздной июльской темноте отец позволил себе быть непривычно восторженным.
– Умей слушать тишину, дочь. Как же удивительно звучит она! Когда есть возможность погрузиться в настоящий мир невыдуманных звуков, без глупых наушников, без постоянного громыхания ненужной, необязательной музыки и слов…
– Но ведь страшно…
– Это – пока, это с непривычки. Совсем скоро, когда повзрослеешь и научишься ценить одиночество, ты обязательно полюбишь такую тишину…
И потом, ещё…
Она – уже старшеклассница.
Они идут вместе по улице.
Она, задумавшись, слушает, в наушниках, волнующе тихую музыку.
Внезапно, на пешеходном переходе, отец дёргает, рывком, её за руку, вместе с ней падает на тротуар.
Мимо них, близко, весь в смрадном топливном дыму, мчится огромный грязный грузовик.
– Ты, ты… Ведь слушать же надо!
Плечи отца жалко опустились от только что пережитого.
Она усмехнулась:
– Плевать…
А вчера случилась беда.
Внезапность чужой грязной жизни, чужого города, совсем другие люди…
Она шла под дождём, раскинув руки и рыдая.
Много людей вокруг, но никого – рядом.
В сумраке ненужного дня все они, навстречу, – в наушниках.
Её взгляд.
Она знает, что выглядит жалкой. Ей страшно.
Прохожие видят её, пожимают плечами, вежливо, коротко, улыбаются, стараются обойти, не испачкавшись, оберегая личные зонты и одежду.
«Помогите!»
Она так не говорит, они – её не слышат. В наушниках. Милые.
Страшно. Уже истерика.
Рычит гром. Это – гром?!
Свист ветра по лужам, противным одиноким голосом кричит где-то непонятная птица. Птица?
Она бежала по улицам босиком, потеряв где-то вдалеке обувь.
«Эй! Мне же плохо! Вы что, не знаете об этом?!»
В наушниках.
Серые люди, под серыми струями холодного дневного дождя.
Одинаковые белые шнуры, вставленные в их головы.
Вежливые улыбки. Почти равнодушный оскал.
Она бежит.
Безнадёжность. Всё кончено. Люди исчезли.
Такая жизнь уже ни к чему. Зачем? Жить так…, с этими…, с такими…
Тёмный городской мост через большую чёрную реку.
Внизу – блестящие острые камни, рёв разбухшего от дождя потока.
Вниз? И всё?! Так просто?
Да. Только пусть он пройдёт. И тогда…
Прохожий, высокий человек в строгих одеждах, поравнявшись, замедляет шаг, останавливается.
Пристально смотрит в лицо, хмурится, наклоняется к ней.
Странный голос. Густой, медленный.
И этот – в наушниках…
И у него – белые провода на груди…
Она кричит. Сильно кричит, громко, бесстыдно, в последний раз.
– Ну, почему вы все меня не слышите?! Почему? Зачем вы сейчас все такие?!
В судорогах страшного напряжения она срывает белые провода и наушники с высокого человека, швыряет их в грохот невидимой с высоты моста реки.
Скрюченными пальцами хватает человека за лицо, кричит ему в ухо.
– Ну почему?! Мне же так плохо! Помогите же мне! Почему вы меня не слышите?!
– Я не слышу…
Мгновение страха.
Ещё одного страха, но уже другого, непонятного, пока беспричинного.
– Но почему?!
– Я глухой.
И река шумела уже по-иному, и дождь стучал по её худеньким плечам уже с доброй жалостью.
Высокий человек нежно обнял её, отвёл с обиженных глаз прядь мокрых волос.
– Я помогу тебе. Скажи, что случилось?
– А как же…
– Я пойму. Тебя я обязательно услышу.
Писатель Ахматов сам придумал для себя такой псевдоним.
На перспективу, весьма масштабный, соответствующий таланту.
В один из дней прошлого февраля он окончательно решил посвятить себя серьёзному литературному труду, поэтому первым делом озаботился тем, как именно в скором времени к нему станут уважительно обращаться коллеги-писатели и упоминать о нём в статьях многочисленные рецензенты.
Ахматов имел неплохой жизненный опыт: учился, служил, провёл несколько лет в северных геологических экспедициях.
Суровые лесные будни и тяжесть вынужденного сосуществования с гнусными комарами впечатлили его настолько, что по возвращению из лесов в родной город он поначалу постоянно порывался рассказывать в дружеских компаниях о случаях и собственных происшествиях той поры. Первое время его слушали с восхищением, женщины считали его тогда чрезвычайно интересным и романтичным, друзья гордились таким нерядовым знакомством, но потом, пропорционально уменьшению его холостяцких финансовых возможностей, внимание к таким историям стало ослабевать, оборачиваться в сторону его хрипловатого голоса в шашлычных воскресных посиделках дамы стали реже, да и то, зачастую вынужденно и невнимательно.
Сказать ему было что, он знал цену размышлениям, которые хотел донести миру и людям, поэтому ожидаемо замкнулся, стал одинок и решил не говорить, а писать о своей жизни.
Одновременно, на излёте геологической популярности, он женился.
