В тот вечер я сидела у себя и занималась росписью, как вдруг услышала гул мотора автомобиля. Тут же потушив свет, я откинула крышку погреба и спустилась по лестнице. Я не могла видеть, что происходит. Обычно в такие моменты молочник подкатывал стеллаж с горшками, чтобы не видно было в половицах проем. Но визит неизвестного мне гостя оказался таким внезапным, да еще и поздно вечером, что молочник просто не успел ко мне забежать.
Я услышала шаги и голос молочника. Шаги узнала спустя пару секунд. Закрыв лицо руками, я пыталась сдержать эмоции. Это был Ганс…
На мое лицо попал свет при открывании крышки погреба, и я увидела его, родного. Ганс подал мне руку и заулыбался:
– Я соскучился.
– Я тоже.
– Как ты?
– В ожидании…
– Уже скоро?
– Да.
– Потерпи.
– Ганс…
– Да.
– А война? Она когда закончится?
– Мари, я не знаю, никто не знает. Утром я должен уехать.
– Почему у нас так все сложно?
– У нас – ты имеешь в виду у двоих?
– Да.
– Потому что любовь не бывает легкой, она всегда почему-то с препятствиями.
– Ты любил? До меня ты любил?
– Так, как люблю тебя, нет.
Я не решилась задать вопрос по поводу той фотографии, где была изображена девушка, посчитала, что сейчас ведь у него я. Хотя это «сейчас» меня так раздражало. Вся эта конспирация, неизвестность и ожидание. Мучительное томление.
Но один вопрос я все же озвучила:
– А что с Эммой? Что случилось?
– Мари, есть вещи, о которых лучше тебе не знать в случае чего.
– Но ведь ты сказал Эмме обо мне.
– Да, она все знала с самого начала.
– Не понимаю тебя. Ты… Она… Кто вы друг другу?
– Никто, в смысле мы не родственники, но она. В общем не важно, но однажды она мне помогла. А потом помог я. И… Она была, как бы тебе это объяснить.
– Не надо ничего объяснять. Я понимаю. Она была доносчиком. Верно? Это ее тогда подозревали и в итоге забрали?
– Да, Мари, и если я до сих пор жив и сейчас рядом с тобой, то это ее заслуга. Значит, она ничего не рассказала. И если честно, мне ее судьба до сих пор неизвестна. Но и поделать ничего нельзя. Я не могу навести справки, тем самым подставив под угрозу других людей.
– Я все понимаю. Хорошо. Значит, Эмма хотела мне помочь.
– Да, она хотела нам помочь.
На рассвете Ганса уже не было. Спустя несколько дней у меня начались признаки, что скоро все начнется. Я вышла во двор и направилась к жене фермера, а он в это время бежал ко мне навстречу с криком: «Назад, Мэри, назад!»
Очередная проверка, на днях обнаружили еврейскую семью в одном из домов. Молочник помог мне добраться до убежища, но, когда увидел, что у меня отходят воды, не на шутку испугался. Я успокоила его, что все в порядке, я буду сидеть тихо. Указав на собаку молочника, чтобы он про нее не забыл. Собака молочника спасала, если вдруг овчарки поднимали лай, то можно было ссылаться на фермерскую сучку, у которой шла очередная течка. Чтобы не злить овчарок, молочник под предлогом всегда закрывал свою собаку в гончарной, тем самым обезопасив себя и, конечно же, меня.
Первые минуты я справлялась со схватками, но потом боль усиливалась, и мне становилось все сложнее терпеть. Я услышала, как загремел засов на входной двери. Вошла группа людей, сколько человек, я не могла разобрать. По разговору было слышно, что это очередные ищейки из состава проверяющих. Один говорил о том, что из существующих гетто умудряются сбежать евреи, а многие местные их покрывают и прячут у себя, чем неосознанно сами себе наносят большой вред, так рискуя. Я слышала об этом, когда жила на поселении, одна горничная украдкой рассказывала нам, что поляки помогают еврейским семьям сбежать, укрывают их. Но никто не знал продолжения этих побегов.
Вдруг наступила тишина, и один из проверяющих обратился к молочнику:
– Вы знали, что семью портного расстреляли? Его жену и детей. Вместе с семьей, которую они укрывали.
– Да. Я знаю. Но я правда не прячу у себя евреев.
В каком-то смысле его слова были правдивы. Он не прятал евреев, он скрывал меня.
Все вышли, и я смогла начать тужиться, выплюнув изо рта кляп, которым пыталась удержать собственный стон от боли.
Я родила дочь. Она практически не плакала, лишь тихий звук издала, как только появилась на свет. Я прислонилась к стене, уложив на грудь свою кроху, и пыталась отдышаться. Нащупав рукой керосиновую лампу, зажгла ее и посмотрела на малышку. У меня тут же потекли слезы, она так была похожа на своего отца. Крохотная белокурая девочка с чертами лица Ганса, и лишь только цвет глаз достался от меня. Я наклонилась над ее головкой и прошептала: «Милое мое голубоглазое создание…»
Спустя два месяца я получила первое письмо от Ганса. За все время нахождения на ферме он никогда мне не передавал ничего. Молочник с конвертом вручил мне и маленький сверток, это были подарки для нашей дочери и для меня. Письмо было коротким, но трогательным. Ганс поздравил с рождением дочери и обещал, что скоро увидимся. Я сложила крохотный кусочек записки и спрятала в мешочке с кольцом. Опустив голову над люлькой с дочкой, я, вздыхая, произнесла свою каждодневную фразу: «Все будет хорошо…»