– Ты сейчас пойдешь в комнату артистки и возьмешь что-нибудь, желательно шляпку с вуалью или накидку, губную помаду используй. Тебе надо будет выйти через окно, не бойся, там козырек крыши, я буду ждать тебя внизу, помогу. Посажу в машину к солдату. Гостья забыла свои перчатки сегодня на прогулке, я по ее просьбе отправляю солдата, но он не знает, что с ним будет и сама Пауль. Ты под видом гостьи покинешь территорию. Документы я тебе дам у машины, сейчас их возьму в сумочке.
– Это все очень сложно. И я очень боюсь.
– Надо было ехать с щенками, это было проще.
– А где мне надо будет выйти? Или что сделать?
– Просто сделай то, о чем я сейчас прошу. Остальное неважно!
Я взяла в комнате немки меховую накидку и шляпку. Подвела глаза и губы, вылезла через окно. После дождя черепица крыши скользила, и, не удержавшись, я сорвалась, поранив сильно руку, боясь, что меня заметят, поторопилась и спустилась вниз. Рука стала кровоточить.
Ганс ждал меня внизу, схватил мою руку и повел вперед, я от боли издала звук:
– Ай.
– Что случилось?
– Рука. Я поранила руку.
– Везу тебя я. Слишком опасно посылать тебя с патрульным. Не самая лучшая идея. Тебе надо будет спрятаться. Я думал, что смогу достать документы и ты спокойно покинешь территорию. В общем, я сам еду за перчатками. Тебе надо будет укрыться и не шевелиться. Есть чем перевязать руку?
– Я попробую остановить кровь.
Мы сели в машину, точнее, я легла на заднее сиденье, укрывшись накидкой. Свернулась так, как позволяло пространство и мое тело.
На выезде услышала голоса:
– Предъявите документы. Вы один, штурмбаннфюрер?
– Да, фройляйн Пауль забыла перчатки, я еду за ними.
– Хорошо.
Я почувствовала сквозь накидку свет от фонарика. А потом знакомый лай. Тут же вопрос от Ганса патрульному:
– Это Агата?
– Да, оставили здесь. Пока будет здесь.
Собака обошла машину, немного поскулив, не издавая злостного лая, лишь только пару звонких радостных звуков, и патрульный пропустил автомобиль на выезд.
– Агата узнала тебя, поэтому не стала лаять. Мы выехали. Сейчас я довезу тебя до места, где тебе придется переждать до рассвета. Утром тебя заберут и отвезут в безопасное место.
– А как же ты?
– За меня не беспокойся. Все складывается как надо. Ты украла вещи и сбежала. Потом будут выяснять.
– А что с Эммой?
– Я тебе потом все расскажу, сейчас у нас нет на это времени.
– Она жива?
– Пока да. Мария, все потом, хорошо? Родная, поверь, ты мне очень дорога. Береги себя и нашего ребенка. Я к тебе приеду.
– Когда?
– Мари.
– Хорошо, я поняла. Я просто не могу так больше.
После последней фразы у меня потекли слезы. Я не могла сдержать их и, вспомнив, что давно не плакала, решила выпустить все наружу. Ганс остановил машину, вышел и открыл мне дверь:
– Ну ты что? Потерпи, прошу тебя. Я не знаю, как будет дальше, но пока вот так. В моем сердце только ты. И все мои мысли только о тебе. Ты мне веришь?
– Да.
Я укуталась покрывалом, взятым из дома, и ушла в гущу леса в ожидании кого-то или чего-то. Ночь была прохладной. Хорошо хоть накидка немки спасала. Как же мне было плохо! Рука болела, низ живота тянуло, я даже грешным делом подумала, пусть лучше выкидыш, но тут же прекратила думать о плохом.
– Мэри. Мэри… Где вы?
Я услышала, как кто-то меня зовет. Открыла глаза и увидела силуэт. На ноги с трудом поднялась и поняла, что нос заложен и я вся продрогла. Это был молочник. Он уложил меня в свою телегу и укрыл соломой. Мы тронулись. В дороге меня укачало и я уснула.
Я поселилась на ферме молочника. На протяжении двух месяцев была в ожидании Ганса, но он все не появлялся. Семья, где я жила, состояла из шести человек. Глава семьи, его жена, старший сын, две дочери и пожилая мать хозяина. На ферме держали коров, свиней и гусей. У каждого были свои обязанности, в том числе и у меня. При каждом подозрительном визите меня прятали в погребе. А такие визиты были частые.
Я жила отдельно, в гончарной. Но мне было комфортно, печь топилась, было тепло. А когда хозяин увидел, как я изрисовала один из горшков, ему очень понравилось, и он стал просить это делать постоянно. Расписные горшки он хранил на какие-то особые случаи. Единственное, что нельзя было делать, изображать хоть что-то, напоминающее о моих русских корнях, поэтому я рисовала то, что просил молочник, принося иногда в качестве примеров какие-то картинки.
Оставаясь одна, я разговаривала со своим ребенком, вспоминала, как вынашивала Юру. Мне было все время отчего-то не по себе, и каждодневная тревожность не отпускала меня. Я очень сильно скучала по Гансу, а от незнания, где он и когда вернется, меня гложило еще больше.
Срок приближался, и я понимала, что скоро все произойдет. Жена молочника подготовила все необходимое для рождения ребенка.