Продолжаю вчерашнее письмо. Сегодня мне позвонил господин Гамильтон и попросил срочно зайти к нему. Зима в Чикаго холоднее, чем я предполагал. Никакого сравнения с Сэндаем. Снега совсем нет, но ветер с Великих озер, особенно с Эри, пронизывает насквозь. Поверх пальто я надел еще одно пальто, побольше, но вое равно ужасно замерз. Господин Гамильтон срочно выезжал в Сан-Луис на совещание по вопросу о большой выставке, которую там организуют в будущем году, и предложил мне составить ему компанию. Я совсем не был готов к поездке, но подумал, что в этом и заключается американский стиль жизни, и решил поехать в чем был. Я выскочил из дому, даже не заперев комнату, и супруга профессора Бабкока, наверно, очень удивилась. Но Америка есть Америка. Приехав сюда в чем был, я не ощущаю никаких неудобств. У нас в Японии, даже если едешь в Камакура, надо брать с собой кучу вещей, начиная от пледа и кончая дорожным чемоданом, и в этом смысле Япония еще не достигла настоящей цивилизации. Когда мы сюда приехали, мы сразу на вокзале побрились, почистили ботинки, – в общем, привели себя в такой вид, что не стыдно было бы ехать и на бал. С вокзала отправились прямо на совещание. Как Вы знаете, в этом районе очень сильно влияние немцев. Когда откроется выставка, нам нужно будет напрячь все силы, чтобы состязаться не столько с американцами, сколько с этими немцами. Во время завтрака я снова разговаривал с господином Гамильтоном о кимоно и других вещах, обычно закупаемых в Японии. Поскольку это было накануне выставки, господин Гамильтон на этот раз отнесся к моим словам с интересом. Он сказал, что, хотя бы для того, чтобы установить связи с фирмой Такасима, он попробует заказать у нее товар и пустит его в продажу в своем магазине. Тогда мои финансовые дела поправятся. Когда не имеешь магазина, очень хлопотно выписывать товар из Японии. Но через магазин господина Гамильтона можно будет продать довольно много. Тогда я смогу высылать вам денег больше, чем теперь. Я немедленно телеграфировал, чтобы товар отправили с первой же оказией. Думаю, что груз на днях прибудет.
Сейчас уже довольно поздно. Господина Гамильтона пригласили на званый ужин и, наверно, мучают застольными спичами, которые он ненавидит. Он энергичный и деловой человек. Кроме того, он благотворитель и ревностный приверженец ортодоксальной церкви. Мне он вполне доверяет и, кажется, ценит меня. Думаю, что поможет мне сделать карьеру. Теперь будущее кажется мне более светлым.
Я мог бы писать Вам без конца. Но чтобы подготовиться к завтрашней жизни, полной напряженной борьбы (этими словами я попробовал перевести название книги президента Рузвельта «Strenuous Life»; сейчас эти слова здесь в моде), приходится отложить перо. Могу ли я надеяться, что Вы разделите со мной мою радость?
Вчера вернулся из Сан-Луиса. Меня ждало много писем. Иду ли я мимо почты, вижу ли почтовый ящик, встречаюсь ли с почтальоном – не было случая, чтобы я не вспомнил о Вас. Переворошил все письма на столе, надеясь обнаружить конверт с Вашим почерком. И опять мне пришлось испытать разочарование, близкое к отчаянию. Может быть, я разочаруюсь. Но не потеряю надежды. Не могу, Йоко-сан, верьте мне. Я, как Евангелина из поэмы Лонгфелло, с терпением и скромностью буду ждать того времени, когда Вы по-настоящему поймете мою душу.
Письма от Кото-кун и Ока-кун несколько смягчили мою горечь. Кото-кун написал за пять дней до ухода в армию. Он пишет, что еще не смог узнать Вашего адреса и поэтому продолжает пересылать мои письма господину Курати. Эта процедура, видимо, ужасно неприятна Кото-кун. Ока-кун, как всегда, слишком сильно переживает непонимание со стороны окружающих и семейные неурядицы, о которых он никому не может рассказать. От этого здоровье его еще больше расстроилось. О некоторых вещах, про которые он пишет, трудно судить с точки зрения моего здравого смысла. Он глубоко верит, что когда-нибудь Вы ему напишете, и ждет письма, как своего спасения. Он так пишет о благодарности и восторге, которые он будет при этом испытывать, что письмо его читаешь, как чувствительный роман. Вообще, мне всегда кажется, что в его письмах раскрывается моя собственная душа, и я чуть не плачу.
Почему Вы не пришлете хоть какой-нибудь весточки? Возможно, у Вас есть для этого серьезные причины, но что за причины, я никак не могу представить себе, сколько ни думаю. Вестей из Японии, неважно каких, всегда ждешь с нетерпением. Но, всякий раз как я просматриваю почту, меня охватывает уныние. Не знаю, что было бы со мной, если бы не моя вера.
